— Открывайте, чего еще там, — за всех ответил угрюмый Тимирязев. Он был зол на себя и на всех присутствующих. Нажив за время войны миллионы, Тимирязев считал себя сейчас особенно пострадавшим. Все его основные заводы находились в центре страны и до сих пор оставались на территории, занятой советами.
— Сегодня, господа, — продолжая потирать руки и, как заправский актер, раздавая улыбки налево и направо, начал Петчер, — я имею возможность порадовать вас приятной новостью. Кажется теперь мы можем с уверенностью сказать, что нависшая над нами большевистская тьма не только рассеялась, но и не нанесла нам серьезных потерь. Разрешите предоставить по этому поводу слово нашему глубокоуважаемому лорду Форису Морриссону.
Над столом вытянулась сухопарая фигурка Морриссона. В левой руке его появилась записная книжка. Сверкнув маленькими глазками, Морриссон стал читать.
— Господа! Несколько часов назад мы получили телеграфное уведомление главного экономического советника при верховном правителе, нашего многоуважаемого барона Лесли Уркварта. Он сообщает, что по его докладу о возмещении убытков, понесенных нашей корпорацией от большевистского нашествия, верховный правитель соизволил собственноручно начертать:
«Все возместить за счет казны. Представить корпорации первоочередное право на разработку недр, на аренду и постройку новых предприятий и на неограниченную покупку земель и лесов по всей России».
В комнате поднялся невообразимый шум. Хлопали в ладоши. Хальников и Абросим кричали ура, на пол летели стаканы. От радости некоторые даже плакали.
— Господа! Господа! — стремясь заглушить шум, закричал Хальников. — Я предлагаю сейчас же послать верхов ному правителю благодарственную телеграмму. Пусть он знает о нашей преданности отечеству.
Предложение Хальникова было поддержано всеми присутствующими. Составление телеграммы поручили ему и Петчеру. Якушев настоял, чтобы в телеграмме было сказано о скорбном положении помещиков и их надежде на скорое избавление земель от новых хозяев. Потом Петчер предоставил слово Темплеру.
Уставившись тяжелым взглядом на сидящих перед ним людей, Темплер медленно поднял вверх руку и, когда в зале воцарилась абсолютная тишина, сиплым голосом сказал:
— Сообщение приятное, господа, что и говорить. Мистер Уркварт отлично знает свое дело. Но это, разрешите доложить, ни в коем случае не может уводить нас в сторону от действительности. Мы не можем не видеть, как на всей территории востока и севера России англичане и их друзья постепенно оттесняются на второстепенное место. Как черные вороны растаскивают плохо лежащую добычу, так и налетевшие американские предприниматели беспрепятственно день за днем захватывают экономику Сибири и Дальнего Востока. Мы должны бороться, господа, чтобы сохранить за Англией долю, соответствующую великой державе. Было бы непростительно и даже глупо, господа, допустить обратное. Вот, разрешите доложить, о чем я и хотел вам сказать. — Темплер умолк, глубоко вздохнул и, настороженно осмотревшись, добавил:
— Кроме того, нам нужно, господа серьезно взяться за обуздание здешних рабочих. Это вторая и, пожалуй, еще более важная задача. Беда здесь в том, что большевики их так распустили, что теперь даже трудно поверить в их былую терпеливость и работоспособность. Рабочие уходят с предприятий, устраивают в военное время забастовки, бегут в леса, к партизанам.
— Точно! Точно! В самую точку бьете, — замахав руками, закричал Якушев. — Милицию нашу надо прижать.
Сколько времени она еще будет спать. А рабочие безобразничают.
— Прижимать надо. Хватит, потерпели!
— Скрутим, наша власть теперь!
Встревоженный начавшимися забастовками и восстаниями рабочих в Сибири и на Дальнем Востоке, Темплер стремился предупредить своих «друзей» и подтолкнуть их на встречные меры.
— Надо строже следить за ними, — продолжал Темплер, — всякую попытку к саботажу сейчас же пресекать.
Нельзя забывать, что в таких делах твердая рука всегда лучше мягкой. Ведь это так, капитан, — вдруг обратился он к начальнику уездной милиции.
Ручкин вскочил с кресла, взял под козырек. — Так точно, господин полковник. Разрешите доложить: мы принимаем самые строгие меры. Сейчас в нашем уезде выпорот плетьми или шомполами каждый двадцатый рабочий и члены их семей. Буду стараться, господа, чтобы… — он хотел сказать, чтобы выпороть каждого рабочего, но, подумав, счел все же это неудобным, поэтому добавил: — Каждого десятого, а потом посмотрим. Не образумятся — плетей у нас хватит. Пули тоже есть.