Васька преобразился: и учеба, и жизнь в интернате стали для него теперь интересными. Однажды при встрече на мой вопрос: «Как жизнь?», — он выразительно выставил вверх большой палец.
— А не сбежишь?
— Нет, — ответил он. — Мне тут нравится, и сестра у меня здесь!
А ребята наперебой рассказывали мне, какой Васька хороший артист, какие концерты показывает, как всех смешит.
Когда я прощался с ним, на душе было радостно оттого, что он наконец нашел свой дом. И пусть ему здесь будет по-настоящему хорошо! А сколько раз я да и другие дежурные возвращали его в интернат! Они рассказывали, что водители автобусов знали Ваську в лицо и недоумевали, где он мог прятаться. А вылезал он только тогда, когда автобус выезжал из города, где находился интернат.
Конечно, трудно с такими, как Васька. Они, как затравленные волчата, но стоит отыскать в них то, потаенное, и они становятся ласковее и добрее.
Вспомнив о Ваське, я рассказал о нем Вовке, которого тот знал. А в ответ услышал то, что пробудило во мне жалость. Его слова полоснули по душе, как бы обжигая огнем.
— Я никому не нужен, как сломанная кукла. Мамка, когда трезвая, жалеет, а пьяная кричит: «Уезжай в свой интернат!» В интернате говорят: «Когда мы от тебя избавимся?»
— Это кто тебе сказал про сломанную куклу? — поинтересовался я.
— В милиции сказали, что я [...] в интернате, что я ничего не понимаю, [...]
Я смотрел на худенького мальчишку с большими грустными глазами, который в свои одиннадцать лет никому не был нужен. Ни матери, которая пропила его детство, забыв в пьяном угаре, что она мать; ни интернату, в который его не тянет. Он не нашел в нем для себя ни радости, ни добрых и ласковых слов, а встретил лишь безразличие и грубость. Не от хорошей жизни он стал преступником. Совершая кражи, он брал то, что ему не давали, чего он был лишен.
...Подъехал милицейский «Москвич».
— О-о! Кого мы видим! — воскликнул сержант. — «Плохиш» объявился! Ну что, поехали?
Вовка покосился на меня и тяжело вздохнул. В его глазах были усталость и боль. Опустив голову, он пошел к машине. Следом плелся его дружок. Старшина ухватил Реброва за руку и втолкнул в переполненный пьяными салон. При появлении мальчишки они возбужденно стали переговариваться, но старшина прикрикнул на них. Сержант подвел Вовку к багажнику и открыл его:
— Полезай в плацкарт, поедешь с комфортом, — усмехнувшись, сказал он.
Увиденное царапнуло меня по сердцу.
— Вы что, мужики, делаете? Зачем его в багажник-то? Он же задохнется... — в негодовании окликнул я сержанта.
— Ничего, тут до райотдела недалеко. Доедет, — и подтолкнул Вовку. Тот затравленно посмотрел на меня и полез в багажник. Крышка захлопнулась, и вскоре машина тронулась.
Я рассказал о судьбе одного подростка, который живет в интернате. А сколько еще таких, которые значатся в побеге, бродят по вокзалам и электричкам, ночуют в подвалах и теплотрассах, совершают кражи и хулиганства, кого считают сломанной игрушкой!
Описанные мной события из жизни Вовки Стежкова произошли несколько лет назад и имели свое продолжение. По иронии судьбы мы с ним оказались жильцами одного подъезда. Однажды я увидел уже повзрослевшего Вовку, выходившего из подъезда. Узнав меня, он поздоровался. Мы присели на скамейку и вспомнили о наших с ним встречах. Он рассказал, что пробыл в спецшколе и только недавно выпустился, что сейчас намеревается поступить в училище. После этого разговора он зашел ко мне, и, прочитав этот рассказ, оценил его так:
— Нормальный рассказ, все правильно написали. После мы с ним встречались в подъезде, здоровались, а потом Вовка пропал, и вскоре я узнал о том, что он осужден за грабеж. И где-то сейчас на «малолетке» отбывает свой срок подросток, волею злой судьбы ставший преступником.
Пашка-«Крым»
— Галина Михайловна, за Аркадием Гордеевым приехали родители, я его забираю, — обратился я к воспитательнице второй группы.
Воспитатель, стоя у шкафчика и что-то в нем перебирая, оглядела ребят, разместившихся на ковре.
— Аркаша, надень тапочки и иди, за тобой приехали, — сказала она одному из мальчиков игравших шашками в «Чапаева».
Никто из мальчишек не пошевелился.
— Аркаша, я кому сказала! Ты что, меня не слышишь? — строго спросила она неведомого мне Аркашу.
С ковра поднялся худенький мальчишка, волосы которого хохолком торчали на голове. Его серые глаза были печальны. Он молча надел тапочки и подошел ко мне. Положив руку ему на плечо, я спустился с ним в подвал и открыл дверь склада, где находились вещи воспитанников. Аркадий нашел свой мешок, на бирке которого была написана его фамилия, и вышел в коридор. Он с неохотой стал стягивать с себя казенную одежду.
— Оденешься, тапочки и мешок поднимешь в душевую, — сказал я ему и пошел наверх в инспекторскую.
Около кабинета инспекторов я увидел мужчину лет тридцати пяти. Он стоял у открытой двери кабинета и с интересом слушал разговор инспектора с матерью Аркадия. Губы его кривились в ехидной улыбке.
— Аркаша последнее время часто убегает из дома, школу забросил. Я не знаю, что с ним делать, — оправдывалась женщина.
Мужчина- сел на банкетку в коридоре. Было в нем что-то отталкивающее: злобное выражение лица, колючий взгляд.
— Ну, где там этот бродяга? — нетерпеливо спросила женщина-капитан. — Иди сходи за ним, — сказала она, обратившись ко мне.
Я спустился вниз в подвал. На полу в трусах сидел Аркадий и тихо плакал.
— Ты почему не одеваешься? — спросил я его.
— Я не хочу домой, — всхлипывая, ответил мальчишка.
— Почему?
— Меня дома бьют, отчим бьет... — и он разрыдался.
Я хотел было его успокоить, но он уткнулся в мешок с вещами и затвердил:
— Не хочу домой, не поеду! Не хочу...
Я подошел к нему, взял за плечо, но мальчишка скинул мою руку и забился в истерике.
— Не хочу, не хочу, — кричал он и крупные слезы текли по его щекам.
Я отошел от него, понимая, что мальчонке надо дать успокоиться. «Пусть он останется один», — подумал я и вернулся в инспекторскую.
— Гордеев отказывается ехать домой, — доложил я капитану.
— Как это? — удивилась капитан. — Тащи его сюда.
— Разрешите я сам за ним схожу, — попросил подошедший мужчина.
— А вы кто?
— Я... отчим.
— Ах, отчим, это из-за вас он не хочет ехать домой, он боится вас.
— Почему это? — с наигранным удивлением спросил отчим.
— Вы сами прекрасно знаете. Потому что вы его избиваете, — со злобой проговорил я, чувствуя зарождающуюся во мне ненависть к этому человеку. — Справился с пацаном. Он же тебе ответить не может.
— Пусть только попробует, — зло усмехнулся отчим.
— Сейчас — нет, но когда он вырастет, то с тобой расплатится, и учти — той же монетой. Может, и матери своей не простит, — едва сдерживая себя, сказал я, — да что с вами разговаривать! Товарищ капитан, я его насильно не потащу.
— Тоже мне, мужик, пацана привести не можешь, — инспектор поднялась из-за стола и направилась в подвал.
— Зачем ты, Веня, при людях-то? — укорила отчима женщина.
— Ладно, поговорим дома, — с раздражением отрезал он.
— Только учти, — предупредил я его, — если ты его хоть пальцем тронешь, то тебе и твоей жене это потом зачтется. За избиение пацана ты и так уже лишнее на свободе ходишь.
Он с ненавистью сквозь прищуренные глаза посмотрел на меня, на его скулах заиграли желваки. Мать Аркашки опустила голову.
Вскоре поднялся одетый Аркашка. Со слезами на глазах в сопровождении капитана. Акт передачи несовершеннолетнего был подписан, и они ушли.
Я смотрел им вслед и был твердо уверен в том, что сегодня его снова будут бить, если он сейчас по дороге не сбежит. (Он сбежал, его потом видели на вокзале).