Ездовой Гаврилов от непривычки к пешим переходам сильно растер ногу. Коня его убило еще утром. Перематывая портянку, Гаврилов замешкался, отстал от своих, бестолково пробежал вперед, вернулся, всматриваясь в лица, и наконец пристроился к первой попавшейся колонне.
Он очутился рядом с невысоким человеком, который тащил плиту миномета. Гаврилов вгляделся в лицо соседа — блеснули молодые черные глаза.
— Знакомых ищешь? — с грузинским акцентом спросил сосед насмешливо, но не обидно.
— Отбился малость, — неохотно признался Гаврилов и пошел рядом.
— Одному тащить драндулет этот приходится, — пожаловался грузин. — Товарищ мой ранен сегодня, — Он помолчал, добавил тихо: — С одного котелка кушали, одной шинелью укрывались…
Минометчик ожесточенно поддал коленкой вверх плиту, пристраивая ее поудобней, и, верно, выругался по-своему.
Гаврилов подумал: «Молодой, дотащит…», — но тут же вслух предложил:
— Давай подсоблю, — и приподнял край плиты, в душе коря себя, что связался.
Грузин повеселел, принимая помощь.
— Вот спасибо! Ты, папаша, с каких мест!
— Из Сибири…
— А я из Грузии. Наверно, слыхал про колхоз «Долина цветов»!
— В Сибири тоже земля золотая, — задумчиво произнес Гаврилов и почему-то добавил почти шепотом: — Мне завтра сорок девять… Только не знаю, сполнится ли! — Он поправил карабин на покатом плече.
— Непременно исполнится! — с уверенностью молодости пообещал спутник и, словно отвечая на свою мысль, сказал: — У меня еще две гранаты есть…
— Мои с повозкой разметало, — хмуро ответил Гаврилов. И вдруг с необыкновенной ясностью увидел свое село, жену Дарью, детей. Сердце сжалось в предчувствии беды.
— Выберусь! — энергично уверил юноша. — Две гранаты — арсенал!
— Эт точно: две гранаты сейчас, как два глотка воды, жизня, — согласился Гаврилов.
Небо стало светлее, и звезды, догорая, тускнели. Предутренняя роса легла под ноги. Гаврилов заметил вроде бы знакомую фигуру, шагающую торопливо по обочине дороги.
— Баталов! — радостно окликнул он.
— Никак, кто спрашивает!
— Это я, Гаврилов, ездовой.
— Ты чего здесь! — удивился Баталов.
— Да отбился. А наши где!
— Впереди, пойдем.
— Вот елки зеленые, как же это я их не повстречал!
— Пойдем-пойдем, — заторопил Баталов. — Дело предстоит серьезное, только вот беда — у наших одни карабины…
— Ну, прощевай, — сказал Гаврилов, дотрагиваясь до плеча ночного спутника. — Прощевай, друг!
Тот положил у ног плиту, с секунду поколебался, потом быстро, будто боясь раздумать, отстегнул от пояса одну гранату, протягивая ее, попросил:
— Не откажи, отец, подарок принять, чтобы день рождения сегодня состоялся… Бери, бери, от всего сердца дарю. — Он передал и запал, заботливо обернутый тряпицей.
…Когда отгремел бой и вырвались из окружения и выдался часок на отдых, Гаврилов, покусывая сухарь, размоченный в воде, вспомнил ночного товарища. Подумал ласково: «Душевный паренек…» И стало немного грустно, что, наверно, никогда больше не встретятся.
«Плутархи»
Доктор филологических наук Евгений Александрович Берсенин подошел к застекленному шкафу и, взяв с полки книгу в потемневшем кожаном переплете, стал задумчиво перелистывать ее. Сколько он помнит себя, эти шкафы стояли все так же — вытянувшись вдоль стен, молчаливые и мудрые.
Уходило время… Умерли жена и сын… Пришла известность ученого. А он продолжал жить среди своих книг — главной страсти и радости.
Он любил, сидя у стола, откинуть голову на высокую резную спинку кресла, прикрыть глаза и вспоминать об одной из любимиц в дальнем углу шкафа — уникуме в старинном переплете с металлическими застежками, пергаментном свитке, редком фолианте с экслибрисами знаменитостей. Лучшими минутами Берсенина были те, когда он брал в руки парижское издание Рабле, иллюстрированное Густавом Дорэ, или забавные фацеции Браччолини.
Вместе с профессором в доме жила старушка Анна Ивановна. Когда-то она нянчила сына Берсенина — Игоря. Трудно сказать, сколько ей было лет, но она была старше профессора. После смерти Игоря Анна Ивановна собиралась уехать к дочери в Ленинград, но что-то ей помешало, отъезд откладывался из года в год, пока она не осталась совсем: вести хозяйство Берсенина.
К Евгению Александровичу старуха относилась, словно к большому ребенку: заботливо и снисходительно, и была твердо убеждена, что без нее он не проживет и недели.