В полинявшем коричневом платье, старой кофте она появлялась то там, то здесь — хлопотливая, озабоченная, ворчливая.
У Анны Ивановны была своя слабость — старые вещи. Сколько новых вещей не дарил ей профессор, она или отсылала их дочке, или проявляла к ним полное равнодушие. Но зато с величайшим удовольствием рылась в своем сундуке. Особенно любила она зеленый плюшевый жакет с меховым воротником, подаренный ей покойным мужем-кочегаром. В этом жакете она вместе с ним ходила на воскресные прогулки и в гости.
Однажды, когда Анна Ивановна чистила на балконе свой жакет, к ней подошел Берсенин. Привычно прищурив карие глаза и проведя рукой по высокому белому лбу, он добродушно спросил:
— Ну зачем вам эта древность! Только моль разводить! Или приданое собираете!
Анна Ивановна не сразу ответила, только ожесточеннее стала щеткой водить по жакету. Закончив чистку, строго сказала:
— Для внучек храню, как подрастут…
…Где-то далеко, за тридевять земель, началась Отечественная война, завязались жестокие бои. А в большом, заставленном шкафами с книгами кабинете по-прежнему сидел ночами профессор, перелистывая Овидиевы «Метаморфозы», и свет настольной лампы ярким кругом ложился на потускневшие от времени, заостренные буквы заметок, сделанных когда-то рукой друга Пушкина — Вяземского.
Устоявшаяся жизнь в доме Берсенина резко нарушилась, когда фашисты подошли совсем близко к городу.
Университет эвакуировался, Евгений Александрович успел только положить в небольшой чемодан гипсовый бюстик Вольтера, свою последнюю книгу… У подъезда нетерпеливо вздрагивал грузовик.
— Может быть, вы все-таки поедете с нами! — снова спросил профессор Анну Ивановну.
— Куда мне, — горько ответила она и, быстро перекрестив Берсенина, пошла к буфету: — Бутерброды-то в дорогу возьмите.
Когда он уже садился в машину, Анна Ивановна крикнула, высунувшись в окно:
— Кашне забыли!
Но грузовик поспешно отъехал. Она осталась одна. Ходила потерянно по гулким, пустынным комнатам. Все, что делала раньше, стало теперь никому не нужным, и руки, не привыкшие к покою, тревожно притрагивались то к одной, то к другой вещи.
Она остановилась у книжного шкафа в кабинете. Вспомнила о единственной ссоре с Евгением Александровичем за все время, что была у него в доме. Как-то впопыхах она закрыла кастрюльку с молоком книгой в светло-сером переплете. Возвратившись из университета, Берсенин увидел на кастрюле книгу, приподнял ее. Лицо его покрылось бурыми пятнами, и впервые в жизни он закричал странно визгливым голосом:
— Молоко — Плутархом!!
Даже сейчас, вспоминая эту ссору, старуха сокрушенно вздохнула. Но тут же неожиданно решила: «Надо сберечь ему книги». Она даже скупо улыбнулась своим мыслям. Когда профессор возвратится, пусть увидит, что «Плутархи» целы. Обрадуется, как малое дитя. Он не посмеет больше не подпускать ее к книгам. Берсенин доверял ей все: деньги, вещи — все, кроме книг. Он не разрешал прикасаться к ним.
Анна Ивановна начала перетаскивать библиотеку в подвал. Это было нелегкое дело. Она часто останавливалась, чтобы перевести дыхание, дать отдых рукам. Но повеселела и приободрилась, когда закончила работу и все книги оказались в подвале. Там же Анна Ивановна спрятала свой заветный сундучок с вещами, обильно пересыпанными нафталином.
Ее почти не огорчило, когда она несколько дней спустя увидела, как фашист, угрожающе что-то лопоча, увязывал в салфетку столовое серебро, как другой, странно похожий на Игоря, с трудом тащил свернутый трубой ковер.
…В тот день, когда Красная Армия вошла в город, старуха начала перекосить библиотеку в кабинет. Бережно перетирала она каждую книгу и ставила на полку, бормоча что-то утешительное.
Берсенин возвратился домой в морозное зимнее утро. Как всегда, безукоризненно выбритым было удлиненное белое лицо. Только теперь слегка прищуренные глаза профессора глядели не рассеянно и самоуглубленно, как прежде, а внимательно всматривались во все, что его окружало.
Евгений Александрович снова стал ходить в университет читать лекции в полупустых нетопленых аудиториях. Он видел, как истосковались по лекциям студенты, и сейчас чувствовал к этим юношам и девушкам особенную, неведомую ему раньше теплоту. Ему была приятна их жадность к знаниям. Гордясь студентами, он делал вид, что не замечает, как одеревенелыми от холода пальцами стараются они записать каждое слово, как, мучительно морщась от боли, подтягивает ногу с протезом вон тот, совсем молодой, у окна…
Особенно огорчало профессора, что фашисты, отступая, сожгли библиотеку университета.