Профессор принял ее отечески ласково, а выслушав, сказал, словно думая вслух:
— Кто знает… может быть, то, что вы прилетели, что хотите спасти безнадежного, и есть то лучшее, что дал вам институт. Кто знает!..
Он долго молчал, задумчиво приглаживая прядку волос на голове, взвешивая все, что услышал о ребенке, о ходе его болезни.
— Вот что, коллега, наконец сказал он, — попробуем новейший антибиотик. Я дам вам рецепт препарата. Вводить его надо через каждые три часа. Исход определится упорством…
…Возвратившись в семью Зыковых, Болдина объявила, что несколько суток через каждые три часа будет появляться у них.
Пелагея Степановна уехала в район, и Болдина решила самостоятельно приняться за лечение. Днем было терпимо, хотя она металась между работой и квартирой Зыковых, но ночью — ночью было мучительно. На вторую ночь мать Гарика просто заставила ее остаться у них и сама будила через каждые три часа. Симочка в первые секунды пробуждения не понимала, где она, зачем здесь, потом вскакивала и начинала готовить препарат.
Она считала своим злейшим врагом диван в столовой у Зыковых, старалась не глядеть на него, и все же ее тянуло к нему — хотя бы ненадолго положить голову на его валик, присесть просто так, прикрыв глаза.
Когда на пятые сутки Пелагея Степановна пришла к Зыковым и увидела Гарика, она остолбенела: мальчик сидел на кровати. Отец и мать сияли.
Позже, узнав о способе лечения, Пелагея Степановна вздохнула виновато и подумала о своей замотанности.
— Умница! — отбросив невольную зависть, произнесла она. — Умница, что вспомнила о своем учителе… Я-то за последние годы, правду сказать, изрядно отстала.
Гарик выздоравливал: щеки его порозовели, глаза оживились.
И когда на исходе недели Болдина снова зашла к Зыковым, мать Гарика попыталась сунуть ей в карман деньги.
Болдина оскорбленно отпрянула:
— Что вы!!
…И еще прошло несколько месяцев. На дворе буйствовала весна. Пенились сады, синело море. Задышали, задымили трубы завода. Вот в такой весенний день отец Гарика разыскивал Симочку.
В том районе, где она жила, была уже не степь, а целый квартал домов. И хотя кузнечики прыгали еще прохожему на грудь, степь все же отступала, уходила от города, на прощание присылая ему с ближних хуторов то собачий лай, то гусиный гогот, то кизячный дым.
Симочка стирала свои платья, когда соседка, приоткрыв дверь, прошептала восторженно:
— Моряк! Вас спрашивают!
Он вошел, смущенно поздоровался, присел на стул у окна.
— Не сердитесь… Мы… от всего сердца… — сказал он, протягивая какой-то сверток.
Болдина, недоумевая, развернула бумагу. На скатерть лег синевато-зеленый прозрачный шарф. Казалось, он впитал в себя запах океана, вобрал свежесть дальнего неба. От него трудно было отвести глаза.
Симочка подтолкнула очки на переносице, хотела было жестко и решительно заявить, что не нужны ей никакие шарфы, главное — Гарик здоров…
Но Зыков с такой робостью сказал:
— Я в Бомбее… подарки семье покупал… и подумал: вы тоже самый близкий нам человек…
Он сказал это так, что Симочка почувствовала; отказать им в радости нельзя.
Четверть века
У вас бывало такое: только подумаете о человеке, которого давно не вспоминали, невесть сколько не видели, — и что-то извне подает весть именно о нем!
В это лето, плывя по Волге в Москву, я почему-то думал о своем ординарце Володе Черкашине. Где он? Уцелел ли!
У каждого, кто прошел сквозь пламя войны, есть дорогие сердцу воспоминания о боевых друзьях, с кем делил опасность и скупую солдатскую радость.
Навсегда останутся в памяти моей осень 1943 года, мелитопольские пески, хрустящие на зубах, забивающие автоматы, восьмидневные бои за город, за каждый дом его. И, наконец, приказ нашей роте: после предрассветной артиллерийской подготовки прорваться к железнодорожному вокзалу.
И вот эта минута, когда поднялись из окопов и, пригибаясь, падая, отползая в сторону, лавируя меж столбов земли от снарядных разрывов, побежали к вокзалу. Было только одно желание — достичь его, взять, и грохот орудий сливался с криком «Вперед!» — криком не губ твоих, а всего тела.
Слева от меня легко бежал гибкий высокий старшина Гуров; немного отстал от него, прерывисто дыша, пожилой коротконогий солдат Корень, а правее Кореня, как-то скачками, бежал донбасский паренек Владимир Черкашин.
Серые глаза его блестели, широкие бескровные губы опалило волнение: