Петя смутился, старательно свесил чуб над скрипкой.
— Нет, нет! — через минуту энергично запротестовал Галиев. — Пальцы нельзя так держать… Где ты это перенял! У старика на майдане!
— Да я, Михал Михалыч…
— Ноты, что я просил, переписал!
— Переписал. Вы прямо композитор…
— Куда там! — Михаил Михайлович пробежал глазами нотные строчки. — Спасибо. А ну дай скрипку!
Учитель положил на пюпитр ноты, взятые из рук Пети, и заиграл, тихо подпевая самому себе:
Я оцепенел от неожиданности. Стихи моего друга!.. Как они попали сюда! Сверкнула неожиданная догадка… Михаил Галиев… Точно такой, как у отца, жест, когда отбрасывает пальцами прядь волос со лба…
Он кончил играть.
— А где ваша мама — Айгуль!
Теперь он с недоумением посмотрел на меня:
— Здесь… Врачом…
— Я друг вашего отца.
— Правда!! — схватил он меня за руку. — Пойдемте к нам, мама еще дома. Петя, ты свободен.
…Мы пересекли небольшую площадь. На краю ее, за свежеокрашенной зеленой оградой, в тени могучих кленов, стоял невысокий обелиск. С овальной застекленной фотографии глядело Мишино лицо. Он был в портупее, в гимнастерке с лейтенантскими кубиками, смотрел на мир веселыми, нестареющими глазами.
Летние грозы
Над Придоньем кочуют летние грозы. Вербы то заплетают на ветру косы, то, словно устав от напрасных усилий, сникают.
По степной дороге, размытой недавним ливнем, упорно взбирается в гору вездеход, свирепо стреляя комьями грязи из-под колес. Его заносит, как норовистого коня, в сторону, он оседает и снова рвется вперед.
Машину ведет директор совхоза Павел Игнатьевич Крутояр, четыре года тому назад закончивший Донской сельскохозяйственный институт. У директора клочковато подстрижены черные волосы, удлиненное лицо смугло, сильные руки словно облеплены темной шерстью.
Сидящий рядом с ним инженер по труду, он же и секретарь партийного бюро совхоза, Анатолий Степанович Липатов кажется в сравнении с Крутояром щуплым. Ему не дашь его сорока лет. Возможно, впечатление моложавости усиливают мелкие черты лица и то, что Липатов худ.
Разговор в машине идет резкий, неприятный. Вчера в рабочее время Крутояр встретил на пристани бригадира виноградарей Надю Крамаренко, а сегодня утром объявил ей выговор.
— Надо было как следует узнать, в чем дело, — не соглашался парторг. — Крамаренко исполнительна… Да к тому же комсорг…
— Значит, и спрос двойной! — Директор так крутнул баранку, что машина завихляла. — Лепетала что-то несусветное о личных обстоятельствах… А я видел, что провожала заезжего хлюста…
— Почему же хлюста! Я тоже видел его — парень как парень.
— В конце концов, думаешь ты поддерживать единоначалие! — взорвался Крутояр. — Мне что, каждый раз советоваться с тобой, перед тем как взыскание давать!
Маленькое лицо Анатолия Степановича, казалось, заострилось. Костяшки пальцев, охвативших железную скобу, побелели.
— Единоначалие поддерживать думаю, — с трудом смиряя себя, сказал он, — а к советам, при твоей вспыльчивости, не грех и прислушиваться. Останови-ка, я здесь выйду.
Машина затормозила у длинной, выложенной серым камнем овчарни. Анатолий Степанович пошел к ней, не оглянувшись.
В одной части строения на стойках покорно лежали связанные овцы. Стригали снимали с животных шерсть, а в пристройке рядом ее сортировали.
Липатов остановился возле пожилой женщины:
— Здравствуйте, Самойловна. Послал в райсобес справку насчет вашей пенсии, днями ответ придет.
— Вот спасибо, а то уж, что скрывать… трудновато мне стало.
Анатолий Степанович пробыл здесь недолго. Собственно, он и вышел-то из машины, чтобы прекратить разговор, который мог зайти черт знает куда. Ничего не скажешь. Крутояр болеет за хозяйство, отдает ему много сил и времени. Но вот выдержки в работе с людьми ему явно не хватает. И потом куцее убеждение: «Наше депо давать побольше продукции. В этом все». Ой ли! А духовные блага и запросы! А ценности, так сказать, моральные!..
…Анатолий Степанович идет едва пробитой степной колеей. Припекает солнце. Грачи ворошат валки. В сияющей вышине заливаются жаворонки. Свежее, оно пахнет крепче душистого чая.
Липатов сворачивает на стерню, к длинным скирдам. На одной из них, укутав лицо так, что виднеются только озорные темные глаза, воюет вилами Мария Савохина. На ней яркое желтое платье, серые, не по сезону плотные чулки. Снизу, с грузовика, Марин подает сено молчаливый Степан Трясухин, костлявый, саженного роста, не взлюбивший весь женский род после того, как лет пять назад от него уехала с заезжим киномехаником жена. Из кабины высунулся белобрысый шофер Касаткин, в кепчонке со светлой металлической кругляшкой на самом темени — знай механизатора! — ухмыляясь, выжидательно глядит на Савохину.