– Тысяча? Я согласен. – Продавец от волнения даже забыл о необходимости поторговаться. И то сказать, какой торг в таких условиях? Ему только снижать цену остается, потому что завышать ее дальше некуда.
Толстяки в чалмах и халатах посопели в черные усы. Но, видимо, хозяева не давали им полномочий особо расшвыриваться деньгами. Так что они молча начали расходиться. Телохранители смотрели на меня блестящими глазами и разворачивались вслед за клиентами.
Вот и правильно, мальчики. Идите-идите. Нечего вам здесь делать.
– Но где же ваши люди, уважаемый? – огляделся продавец, когда убедился, что мешочек с золотыми монетами надежно припрятан приказчиком.
– Какие люди?
– Но ведь это дитя Икбера, то есть Джэршэ, нужно кому-то вести. С ним не сладить в одиночку! Если желаете, за отдельную плату...
– Как его зовут?
– Вам нужна кличка?
– Мне нужно имя. Есть у него имя?
– Кончар. Но он не приучен к нему.
– Логично. – Я снова посмотрел на жеребца. Глаз, обведенный белком, таращился на меня дико и зло. Зло. Дико, но... Захотелось тряхнуть головой, чтобы избавиться от наваждения. Однако испытанный метод не помог. За зеленым огнем зрачков, за пеленой яростного безумия тлел разум.
Все, император, свихнулся. На солнышке перегрелся. Я смотрел в зеленый огонь влажного конского глаза. Кончар. Конечно, он не приучен к этой кличке. Он – воплощенная гордость. Он – жгущее унижение оков. Он – смерть, страх и красота.
– Темный. Неназываемый Ужас. Тарсе. Тьма. Я стянул маску, краем глаза увидев, как оседает в пыль побелевший, как мои волосы, торговец. Все к акулам. Мир сконцентрировался в отливающем зеленью и страхом зрачке.
– Тихо. Тихо, малыш. Темный. Тарсаш... Я говорю. Я говорю, а жеребец слушает меня. Я говорю ему, что восхищаюсь его силой и красотой. Что я искал его десять тысяч дет по всем землям этого мира. Что мы созданы друг для друга, Воин, Конь и Оружие. Я говорю ему, что он – Черный Лебедь. Черная жемчужина. Он – боец, он – танец, он – смерть, он – победа.
И Тарсаш услышал меня. Не сразу, но начал поддаваться словам испуганный и озлобленный мозг. Бедный жеребец, выросший в приволье пустынных степей, он был страшно напуган сменой обстановки, громкоголосыми, сильнопахнущими людьми и тесными стенами каменных домов на невыносимо узких улицах.
Я поднял к вздрагивающим ноздрям раскрытую ладонь с соленым сухарем.
Хлеб не предлагают врагу. Хлеб не отвергнет тот, кто верит. Так заведено у людей. Но, честно говоря, лошади – настоящие лошади – для меня тоже входят в число тех, с кем заключают союз. Полноправный для обеих сторон. И мягкие губы осторожно взяли сухарь, чуть пощекотав ладонь.
Странно. Я почему-то думал, что мои мозоли уже не способны почувствовать такое мимолетное прикосновение.
Ладно. Можно и маску надеть:
– Уважаемый, вам плохо? Это все солнце. Такое жаркое солнце...
Продавец посмотрел на спокойно стоящего скакуна.
На меня.
Снова на коня.
Видимо, пришел к выводу, что я не собираюсь его жрать прямо сейчас, потому что сел, нахлобучил на голову свой ужасный колпак и слабо промолвил:
– Да, уважаемый. Вы совершенно правы. Это солнце...
– Седло и уздечка у вас найдутся?
Ошеломленный кивок.
– Прикажите... принести. Заседлаю я его сам. И, кстати, вы получили свои деньги, теперь вам лучше забыть о нашей сделке.
– Я буду нем! Клянусь Озаряющим! Мой язык под гнетом молчания!
«Как же! Знаем мы этот гнет! Весом аж в двадцать золотых».
– Молчание – золото, – глубокомысленно изрек я, только сейчас оценив двусмысленность этой поговорки.
Запыхавшийся парень принес легкую, красивую сбрую. Тисненая кожа и серебряные привеси... Вот ведь что за характер у меня паскудный. Седло, полученное вместе с Пеплом, я охаял как излишне изукрашенное. Эта, эзисская, сбруя изукрашена ничуть не меньше. Так ведь нет – красиво мне.
Исключительно вредность и ни намека на вкус. Вот так-то, Торанго!
А вообще, все это попахивает уже даже не безумием. У меня и слов, пожалуй, нет таких, чтобы правильно мое; состояние охарактеризовать. Начать с того, что я заседлал Тарсаша. Взнуздал его. Выехали мы с базара, наплевав на толпу и недовольные взгляды. И только на постоялом дворе Яшлаха я осознал, что, по идее, лебедь мой черный к седлу-то не приучен. И всадника на себе отродясь не носил.
Вот поди объясни самому себе, как ты на этакой твари хотя бы усидеть умудрился.
По-моему, Тарсаш понял, о чем я думаю, даже раньше, чем я начал думать. Во всяком случае, он отчетливо и насмешливо фыркнул.
Яшлах еще удивиться не успел тому, что я оставил Пепла ему в подарок, а мы с Тарсашем уже летели к городским воротам. Вещи собраны. Топор у седла. Что еще нужно? И путь наш лежит через теплые степи, на северо-восток, к берегам Внутреннего моря.
В Эрзам! Через золотой Мерад.
Мессер от зеш, тассел верех гратт зеше. Это так. И все-таки жизнь отличная штука.
***
Мы не торопимся. Нет, мы совсем не торопимся. Из Гульрама следовало уехать поскорее, потому как даже золотой «гнет молчания» не бывает вечным. Да и о покупателях, которым не достался чудесный конь, забывать не стоит. А я не хочу светиться здесь, вдали от Эрзама. Слух о моем появлении в Эзисе разойтись, конечно, должен. Но чем ближе к цели буду я в это время – тем лучше. Чтобы те, кто должен бояться, успокоиться не успели.
Но пока мы не торопимся.
А Тарсаш идет ровной, размашистой иноходью. Все время иноходью, ни разу не сбившись на галоп. И за ночь мы проходим даже не по сто десять – по сто пятьдесят миль. Мы идем от заката до рассвета и останавливаемся, лишь когда солнце становится обжигающе-опасным для скакуна. А он, накрытый белой шелковой попоной, уносится в пески и еще несколько часов проводит там, возвращаясь ко мне время от времени, глухо топая копытами и радостно фыркая.
Иногда с губ его капает вода.
Где он находит воду? Здесь, в пустыне, все колодцы учтены и других источников нет.