А в том, что спецзона была засекречена по максимуму, я уже убедился.
Иногда я вспоминал Анну. Чаще всего ночью, лежа рядом с женой.
И в такие моменты мне становилось так стыдно, что я благодарил благословенную темноту, скрывавшую мой виноватый вид.
Но все равно эти воспоминания были для меня приятны и вызывали какую-то легкую и сладостную тоску…
Абросимов приехал в понедельник. По его озабоченному и усталому виду я понял — пора.
— Да, нужно принимать решение, Карасев, — твердо сказал полковник.
Мы были одни; Ольга и Андрейка пошли прогуляться.
Я ответил ему тяжелым, сумрачным взглядом. Не было у меня доверия к Абросимову — и все тут. Внутри у него притаилось что-то гаденькое, ненастоящее… Про таких говорят — человек с двойным дном.
— Ваши родные здесь в полной безопасности, — продолжал Абросимов, напрочь проигнорировав мое настроение, — хорошо обеспечены и могут находиться в городке сколько угодно. Ничего необычного в этом нет — так живут семьи многих офицеров в отдаленных гарнизонах. Вы поступаете к нам в качестве вольнонаемного с выплатой жалованья и премиальных. Все чин чинарем.
— Не очень в это верится… — буркнул я независимо.
— Уж поверьте. Прошлое забыто и стерто, получите новые документы и легенду. А там…
— Только не нужно рассказывать мне, что будет потом. Я не настолько наивен, чтобы не знать, чем может все обернуться.
— Все зависит от вас.
— Опять двадцать пять. Ничего от меня не зависит. Так же, как и от вас. Но про меня ладно, а вот семья…
— С семьей будет все в порядке. Даю слово офицера.
Слово офицера… Я едва не рассмеялся ему прямо в лицо. У тебя, сволочь, даже документы фальшивые, не говоря уже о твоих сладких речах, попахивающих смертью.
Но я сдержался. И сказал:
— Слово к делу не пришьешь. Вы ведь не всесильны. Ситуация может измениться в любой день или час.
— Может, — неохотно согласился Абросимов. — Но мы постараемся минимизировать всякие неожиданности.
— Я требую гарантий.
— Что вы подразумеваете под понятием «гарантии»?
— Я хочу увезти жену и сына подальше отсюда.
— То есть за рубеж?
— Хотя бы…
— Нет.
— Тогда не важно куда. Лишь бы как можно дальше отсюда. И чтобы об их местонахождении знал лишь я один.
— Ни в коем случае, — отрезал Абросимов. — Так не пойдет. Надеюсь, вам не нужно объяснять почему.
— Вы очень рискуете, полковник… — глухо сказал я, пытаясь унять приступ злобы. — Я не люблю, когда меня держат на коротком поводке. Можете не сомневаться — я выполню все, что вы прикажете. Но мне будет гораздо спокойней, если семья окажется вне вашего поля зрения. Игра должна идти на равных и без дураков.
— Вы мне угрожаете? — Абросимов налился кровью.
— Предупреждаю.
— Карасев, вы забываетесь! Здесь командую парадом я, и никто иной. И будет так, как я решил.
— Я не военный человек. И чувство субординации мне незнакомо. Поэтому не нужно наступать мне на горло. Если, конечно, вы ждете от меня эффективной работы.
— Все это верно. Но в ваших требованиях упущен из виду один важный момент — вы не рядовой гражданин и тем более не офицер разведки. Вы преступник, осужденный к высшей мере. И мы даем вам шанс искупить свою вину. Вместо того, чтобы отправить в распоряжение расстрельной команды. Так кто должен требовать гарантий?
— Вы рискуете… — Я закусил удила. — Я и впрямь не вправе что-либо требовать. Но не дай вам бог попытаться обмануть меня!
— В теории обман всего лишь несовпадение мнений по одному и тому же поводу.
— Это голая казуистика.
— Пусть так. Но вы можете быть спокойны — с головы Ольги и мальчика даже волос не упадет. Могу поклясться чем угодно.
— Ваши клятвы что дождь в пустыне. Закончился, и вновь одни сухие пески. Мне это знакомо…
— У меня нет причин вас обманывать.
— К вам в голову не заглянешь.
— Верно. Придется, Карасев, принять все на веру.
— Наверное, придется…
— Все остальное — в ваших руках.
— Еще бы. Мне это так знакомо… насчет моих рук… А что касается вашей трактовки «теории» обмана, то лучше бы она не подтвердилась на практике. По крайней мере, в нашем конкретном случае.
— Будем стараться вместе. У вас задание настолько ответственное и опасное — скрывать не буду, — что ни о каких подвохах с нашей стороны просто не может быть и речи.