С ребятами у меня сложились ровные, почти товарищеские отношения. Что уже было хорошо.
Каждый из нас занимался своим делом, у всех были определенные обязанности, никто никого не подсиживал и не стремился верховодить. Так что никто из нас не мог перебежать дорогу другому.
Более того, парни видели во мне чемпиона. А потому и относились соответственно: слегка настороженно, возможно, с малой толикой зависти, но вполне корректно и доброжелательно.
Только Вован так и не смог простить мне два своих поражения и в моем присутствии всегда был на взводе: зло подшучивал, задирался и вообще нарывался на хорошую взбучку.
Глядя на его потуги нарушить мое душевное равновесие, я мысленно смеялся — глупец, куда ты лезешь? Ведь ты разбираешься в психологии как свинья в апельсинах.
Но я не подавал виду, что не ставлю его ни в грош, а с замороженным лицом проходил мимо, будто он был пустым местом.
Чон тоже не сводил нас в спаррингах, уж не знаю, чего он так опасался, хотя Вован просто из кожи лез, чтобы снова схлестнуться со мной на татами…
Лилия бушевала.
Она капризничала, часто ходила в ночные клубы и бары, где развлекалась до утра, а потом, поспав два-три часа, опять вызывала меня, и мы снова колесили по всем злачным местам города.
Если бы не моя добротная физическая подготовка, я уже давно свалился бы с копыт.
А она, наверное, того и хотела. Но благодаря медитациям и ледяному душу я всегда находился в хорошей форме и следовал за ней как тень.
Я ее понимал. И даже не злился. Только сочувствовал.
В ее годы на месте телохранителя должен быть просто какой-нибудь молодой оболтус с повышенной сексуальной озабоченностью, чтобы Лилия занималась тем, на что ее подталкивает природа.
А у меня приказ был однозначен: всех на хрен. Никаких сомнительных связей.
Монастырь, и только…
Впрочем, завести парня для Лилии было серьезной проблемой. И вовсе не из-за ее внешних данных — тут как раз все обстояло прекрасно.
Дело в том, что почти все молодые люди в тех местах, где она обреталась, знали, чья она дочка. И старались держаться от нее подальше, наученные горьким опытом нескольких отчаянных ловеласов, над которыми «поработали» подручные Чона.
Когда мы входили в какой-нибудь полубар-полубордель, вокруг нас мгновенно образовывалась зона отчуждения.
И бедная девочка могла лишь козырять своими нарядами, дорогими украшениями и независимостью, иногда переходящей все границы, вплоть до откровенного хамства и скандалов.
Я пытался сглаживать недоразумения и конфликты, как только мог.
Но оратор из меня никудышный, я больше привык действовать руками, но не языком, потому лишь имя папаши спасало дерзкую девчонку от хороших пинков под зад, а меня — от близкого знакомства с милицией.
Если Чон и хотел мне насолить, то свою задачу он выполнил блестяще.
Я не только чувствовал себя не в своей тарелке, но и находился от информации, которую требовал от меня Абросимов, гораздо дальше, нежели я был бы просто за порогом банка.
Временами от безделья я задавал себе вопрос: чего хотел добиться Абросимов моим внедрением?
Освещать общую обстановку в «Витас-банке» могла бы и какая-нибудь свиристелка, работающая, скажем, на приеме корреспонденции, стоило только прижать ее как следует (ГРУ это умеет), а вдобавок еще и заплатить.
Возможно, такие агенты уже и работали в банке, даже — наверняка.
Абросимов надумал Наума Борисовича грохнуть?
Чего проще, даже с его великолепным Чоном и всеми парнями, вместе взятыми. Я бы это дело спроворил дня за три, притом без следов и видимых мотивов.
И даже бесплатно, лишь бы меня отпустили вместе с семьей на все четыре стороны — к Науму Борисовичу я не испытывал добрых чувств и ничем не был ему обязан.
Скорее наоборот: его патологическая жадность и циничность вызывали во мне чувство омерзения.
Я никогда не любил жлобов, а тем более никогда не был на месте нувориша, помыкающего людьми, как скотом. Поэтому сомневаюсь, что когда-нибудь во мне проснулось бы чувство сожаления о содеянном.
Да, я убил бы Витаускаса не задумываясь.
Все, через что я прошел после авиакатастрофы, и то, что узнал о себе из рассказов Волкодава и досье Абросимова, выжгло меня, как патронную гильзу порохом после выстрела.
Заряд сгорел, пуля вылетела, осталась только крепкая оболочка и надежда на переплавку. Авось получится полезная вещь, а не снова снаряд для смертоубийства.
Все мои желания были притуплены, не хотелось ни о чем думать, чего-то желать, ждать, а тем более — надеяться.