А та внимательно слушала, не перебивая его ни единым словом.
— …И только сейчас, когда я рядом с тобой, я готов простить всех, весь белый свет!
Он сделал шаг к девушке, и вдруг рядом с палаткой раздался детский крик:
— Люцита! Люцита!
Рыч едва успел заскочить за занавеску, когда в палатку вбежал Васька:
— Люцита, меня мама к тебе за солью послала. Где она у тебя? — И, не дождавшись ответа, Василий прошел мимо испуганной хозяйки прямиком к занавеске. Когда он уже собирался ее приподнять, Люцита вышла из оцепенения и окликнула его:
— Васька! — Что?
Максим с Олесей, сидя у компьютера, подводили неутешительные итоги.
— То есть получается, что из фирмы Астахова выбраны все средства. Все.
— Так что же, он разорен?
— Да. До полного банкротства остался день, от силы — два.
— Подожди, Олеся, но это можно еще как-то предотвратить?
— Можно попробовать. Но, во-первых, это нужно делать срочно, а во-вторых, это может сделать только сам Николай Андреевич.
— Ну так беги к нему, расскажи все, пусть он остановит ход денег!
— Послушай, Максим, мы с тобой вместе все это обнаружили, давай вместе и расскажем ему об этом. Пошли! — И Олеся решительно поднялась.
Но Максим как-то не спешил.
— Олеся, — он замялся. — Я не могу…
— Почему?.. Постой, ты что, тоже? Ты с Антоном? — в голосе Олеси было больше не столько испуга, сколько разочарования.
— Нет, ну что ты — как ты могла подумать! Просто, понимаешь, если я приду к Николаю Андреевичу и сообщу, что его грабит собственный сын… Ну, в общем, это будет выглядеть как донос.
— Почему донос? Мы пытаемся спасти Астахова!
— Да, я все понимаю, но у меня давний конфликт с Антоном. Я не хочу, чтобы это выглядело как месть.
— Какая еще месть? Николая Андреевича обманывают самые близкие и дорогие люди. Кто же тогда ему поможет? — Она смотрела на задумавшегося Максима, не отрывая глаз. — Он столько хорошего для тебя сделал, неужели ты бросишь его в трудную минуту?
— Пойдем! — Максим решился и стал сгребать в портфель Олесины бумаги вместе с новыми распечатками со своего компьютера.
Старые любовники все сидели в кабинете Игоря и говорили о своем Антоне, когда неожиданно в кабинет ввалился сам герой их разговоров с ящиком шампанского в руках.
— Так и знал, что обоих вас тут застану. Чего испугались? Между прочим, я настроение вам поднимать приехал. Открывай бутылку, папаша!
— Что, есть повод?
— Еще какой! Провожаем последний день бедности и ничтожества!
— Сынок, а не слишком ли рано ты начал праздновать? — спросила Тамара.
— Нет, мамочка. Машина запущена. И нам с вами остается только подставить свои ладошки под золотой дождик! — Антон совсем развеселился. — Ну что, родственнички? За победу! — Он взял наполненный Игорем бокал, одним глотком осушил его и с силой разбил о пол.
Выпили и Игорь с Тамарой.
— Скажи, Антон, а как мы будем делить астаховские деньги? — спросил биологический отец.
— Как делить? По-честному. То есть так, как скажу я!
— Ты все шутишь, а я серьезно.
— Нет, это я серьезно! Делим очень просто: первую половину получаю я, а вторую — вы. Но только при том условии, что наша дорогая мамочка согласится мне помочь.
— Что ты хочешь? — Тамара мрачнела все сильнее.
— Я не хочу повторить судьбу Астахова, вот и все. Я не хочу воспитывать чужого ребенка! Я не хочу, чтобы моя жена скакала из одной постели в другую!
Я не хочу, чтобы Форс заставлял меня жениться! Я не хочу, чтобы потом моя жена, ее любовник и их драгоценный сын меня разорили!
У Тамары на душе кошки не только скребли, но казалось, что они там уже и нагадили. Она отвернулась, но впавший в истерику Антон силой развернул мать к себе и заорал ей в лицо, что ненавидит Максима, Свету, ребенка, Астахова — весь белый свет. Потом неожиданно взял себя в руки и сказал совершенно спокойно:
— Значит, так, если ты мне не поможешь, вы не получите ни копейки.
— Успокойся, я все сделаю. Непросто дались Тамаре эти слова.
Глава 18
Земфира сидела у постели Рубины. Старушка говорила с ней из последних сил:
— После моей смерти ты станешь шувани в нашем таборе.
— Рубина, но я ведь теперь живу не в таборе.
— Не перебивай меня, мне и так осталось немного. Станешь шувани именно ты, — старая цыганка сняла с руки одно из колец — казалось, самое старое и потертое — и отдала его Земфире. — Но ты должна очистить душу от всех дурных помыслов. А в твоем сердце должна вырасти большая любовь к каждому, кто к тебе обратится…