Тоже проявляю инициативу и обхватываю губами нижнюю губу парня, покусывая её.
Марк остро реагирует на это, хрипит, рычит словно зверь и продолжает вдалбливаться в меня, пока не происходит фейерверк. Не сдерживаюсь и кричу на весь лес от бушующего оргазма. Мне кажется, что я даже ослепла.
Опадаю на Никольского, а тот спустя минуту выходит и тоже бурно со стоном кончает себе в руку, однако всё равно чувствую, как пара горячих капель оказывается у меня на спине.
После такой бешенной гонки мы оба громко дышим, пытаясь восстановить дыхание.
Костер уже давно погас, оставляя после себя лишь тлевшие угли.
Постепенно возвращается ясность ума, и я снова сама себе ужасаюсь, потому что допустила очередную ошибку! Непростительную ошибку!
Что я наделала?!
- Ненавижу! - устало выдыхаю и бью парня по руке, которая по-хозяйски обнимает меня за талию.
У меня даже нет сил слезть с Никольского, оттолкнуть его от себя.
А тот медленно поднимает глаза, подернутые дымкой, и начинает улыбаться одним уголком рта.
- Не переживай, это взаимно.
Глава 11
Слова Марка почему-то действует как оглушительная пощечина.
Не то, чтобы мне обидно и больно, но всё же неприятный осадок на душе остаётся. Зато сразу находятся силы, чтобы увеличить расстояние между мной и Никольским и прикрыть собственную наготу.
Я слезаю с парня, стараясь не смотреть на его соблазнительное тело.
Не смотря на стыд и позор, невозможно не согласиться с тем, что Марк чуть ли не эталон мужской красоты. Теперь, когда, к высочайшему сожалению, я посмотрела и прочувствовала «брата» под другим углом, могу сказать, что да, он красив, причем везде. Но не Младшего-Никольского мне хотелось оценивать. С шестнадцати лет я представляла первым совершенно другого мужчину.
Горько усмехаюсь, уже сто процентов, несбыточным мечтам, и перво-наперво пытаюсь найти свою одежду. Она находится сразу, недалеко от бревна. Там же нахожу и полотенце, но он всё в земле и прикрыться им никак
Прикрываю грудь рукой и задумчиво, до боли прикусив нижнюю губу, стараясь не думать о том, что еще стою совершенно голая, ощущая капли семени, которые успели уже немного подсохнуть.
Что же мне делать?..
- Я сейчас салфетки принесу, - решает проблему Марк, поднимаясь и смахивая последствия своего удовольствия. Поправляет плавки, и направляется к автомобилю. Когда спустя короткий промежуток времени возвращается с небольшой пачкой влажных салфеток с запахом клубники, то я с радостью вырываю её из мужских рук. Лихорадочно открываю упаковку, дрожащими руками достаю, на всякий случай, несколько салфеток, остальное отдаю Марку и начинаю яростно стирать с себя весомые доказательства нашего проступка.
Неконтролируемые слезы опять текут по щекам, из за которых мне становится ничего не видно. Сердце разрывается от невыносимой боли, как будто в него воткнули кинжал по самую рукоять.
Проиграла, сдалась там, где нужно бороться до конца, позволила, взять себя. Но самое страшное, что тоже получила удовольствие, издавала стоны и хотела, чтобы Марк не останавливался.
Словами не передать, как мне стыдно стирать с себя удовольствие брата, а впасть в истерику мешает только присутствие Никольского, но, когда приедем домой, доберусь до спальни и останусь со своим горем один на один, то буду снова и снова убивать себя морально. Потому что способна только на это. Чувство вины и гнетущие мысли могут довести до нервного истощения и свести человека с ума. Но, когда, я начала вновь любить жизнь, Марк опять утопил меня в разврате, а я… особо не сопротивлялась.
Всхлипывая, нахожу мусорные пакеты и кидаю туда использованные салфетки. Купальник решаю не надевать, потому что смысла нет, поэтому просто сверху на голое тело накидываю футболку с шортами, всю остальную одежду впервые в жизни неаккуратно пихаю в рюкзак.
Плевать, помнется она или нет!
Сверкая пятками, сбегаю в машину, где располагаюсь на заднем сиденье и забиваюсь в дальний угол.
Младший-Никольский некоторое время возится около речки. Одевается, собирает мангал и всё остальное, что мы привезли.
Становится даже как-то стыдно, что не помогаю ему, а просто позорно сбежала.
Когда Марк загружает всё в машину и садится на место водителя, то мгновенно цепенею от страха, потому что это самое ужасное, что могло со мной произойти.
Понять бы ещё, за что? Что такого плохого в этой жизни или в прошлой я сделала?
Обнимаю себя руками, но не потому, что холодно, а потому что панически боюсь тех самых искр, что исходят от нас, когда мы пересекаемся взглядами, когда прикасаемся к друг другу и когда занимаемся любовью…