Зазвучала знакомая до боли мелодия. Анжелика почувствовала, как дрожат руки. Господи, нет, она не сможет! Она не готова, она… Слезы солеными дорожками побежали по щекам, перед глазами замелькали воспоминания.
Вот она сидит на кровати в больничной палате и, закрыв лицо руками, громко рыдает. Прекрасный с детства мир, яркий, насыщенный, наполненный удивительными звуками, померк за одно мгновение. Если бы она только знала, никогда бы не села в то такси, которое, вылетев с дороги, перевернулось несколько раз. Она никогда не забудет тот ужас, – как зажало руку между землей и каркасом машины…
«Какая скрипка?! Вы никогда не сможете играть!» – приговор врачей был жестким и безапелляционным. Ох, лучше бы она погибла тогда! Осталась в памяти людей талантливой скрипачкой, а не бессильным, жалким ничтожеством. Она с ненавистью смотрела на темный футляр, притаившийся в углу комнаты, потом – на перебинтованную руку, вернее, на то, что от нее осталось, и презирала себя. Месяцы, проведенные во мраке отчаяния, казались бесконечными, беспросветными, они словно превратились в зыбучий песок, который засасывал ее с головой, лишая возможности выбраться. Она жалела себя, злилась на весь мир, завидовала здоровым, но, увы, это не облегчало боли. Она с трудом удерживалась от желания раздробить проклятую скрипку на части; подползала к ней, задыхалась, захлебывалась слезами. А безжалостные слова врачей звенели в ушах и сводили с ума.
– Что ты слушаешь этих докторов! – однажды разозлился отец. – Не им решать, играть тебе или нет. Слушай лучше меня, – он взял ее за подбородок и заглянул в заплаканные глаза. – Ты сможешь. У тебя все получится. Я верю!
Он поддерживал ее с самого детства, не перестал верить в нее и сейчас, потому и купил специальное приспособление, чтобы помочь дочери вернуться к творчеству. Окрыленная его словами, Анжелика начала учиться играть на скрипке заново. Но вместо красивой, завораживающей музыки, которая лилась из инструмента раньше, вырывались, как ей казалось, какие-то непонятные, режущие слух звуки. Такая родная и понятная скрипка в одночасье стала чужой и непослушной. Нет, ничего не получится! Не нужно было и начинать!
Страх сжал ее горло, скользкой змеей опутал сердце. На нее смотрели сотни любопытных глаз, а Лика словно окаменела. Мысль, что смычок держат не пальцы, а бездушная насадка, не давала свободно вздохнуть. Она уже представила, как завизжит в агонии скрипка, как разнесется по залу гадкая мелодия и распугает всех присутствующих. Это будут не просто звуки, а ужасающий, отвратительный скрежет! Лучше убежать сейчас, пока еще есть шанс, пока ее еще не освистали, а СМИ не раструбили о ее позоре по всей стране. Только ноги отказывались слушаться, их словно пригвоздили к полу, а сердце билось так громко, что, казалось, заглушало оркестр.
Она вздрогнула, услышав первые аккорды мелодии. Сейчас начнется ее партия, настанет минута ее позора! Господи помилуй! Холод ужаса проник под кожу и пополз по спине, дрожью отозвался в пальцах здоровой руки. «Бежать!» – кольнула мысль, но слишком поздно.
Представь, что не было никакой аварии. Сердце твое на месте, оно не разучилось чувствовать, и оно главнее пальцев. Играй, как и раньше, сердцем, а не смычком.
Именно так сказал позавчера ей отец после очередного неудачного выступления. А она бросила ему раздраженно: «Я больше не хочу играть!» и ушла к себе, дрожа от злости и бессилия.
Ты сможешь. У тебя все получится. Я верю!
Анжелика закрыла глаза и прислушалась к сердцу. Оно чувствовало, оно трепетало, и, как птица, рвалось в поднебесье.
«Empty spaces what are we living for?» – чувственно вопрошало оно, создавая с помощью смычка какую-то потустороннюю, запредельную мелодию. Удивительные звуки будто остановили время, унесли в другое измерение, потому что Лика вдруг перестала существовать.
«Я заберусь на самый верх, выложусь на все сто, я найду в себе силы вынести это, и продолжу шоу…» – голос Фредди Меркьюри, зазвучавший в голове, словно пел о ней, подбадривал, успокаивал. Анжелика растворилась в этой музыке, утонула в ней, и очнулась только тогда, когда услышала бурные аплодисменты и крики «браво».
– Что? Что такое? – не сразу поняла она, с трудом возвращаясь к реальности. Зрители, вскочив с мест, громко рукоплескали. Это не была мелодия трагедии, которую она играла Ире в один теплый осенний день, это были звуки торжества. Торжества над болью и страхом, которые ей наконец удалось преодолеть.
Эпилог