– Как? А моё кафе разве не подойдёт?
– Разве что стену снесёшь и вынесешь столы на улицу, – вздыхаю невесело, потуже завязывая раздутый мусорный пакет и, отбросив к дверям не самую приятную часть своего прошлого, на подругу смотрю. – Я бы с удовольствием, Саш. Знаешь же, как я твою кухню люблю, только Зинаида Аркадьевна дама балованная…
– По сомнительным забегаловкам не ходит, – дурашливо повторяя не раз говоренные мной слова, подруга присаживается на старый велосипед, неуклюже привалившийся к стене, и громко вздыхает. – Она всех собрала? Про пятое колено, надеюсь, не забыла?
– Если бы! Даже с Сахалина парочка прилетит.
Дядя Толик, его жена и четверо рыжих отпрысков, с гордостью носящих фамилию Кузнецовых. Господи, мне ведь это тоже предстоит, Кузнецовой стать… И не разберешь вот так приятное ли это волнение или грань между ним и диким ужасом ничтожно тонка. Настолько тонка, что пальцы начинают дрожать. Начинают, громко звякнув подхваченной с дощатого пола люстрой, и заставляют девушку, устроившуюся на гнутой раме отцовского «Аиста» вскинуть на меня глаза:
– Не нравишься ты мне, Тань. Совсем не нравишься!
– Это ещё почему?
– Потому что моя Таня Пермякова – дама с характером. И никакая свекровь, тем более будущая, ей не страшна! Сама подумай: если Зинаида Аркадьевна уже до свадьбы тебе свои правила диктует, то что же после будет?
– Идиллия? – предполагаю, не слишком-то удивлённая саркастичной улыбкой, приподнявшей уголки Сашиных губ, и без всякого интереса плечами пожимаю. Мол, плевать мне. И на ресторан, и на список гостей, и на женщину, что при первой встрече даже сумела меня обаять. С порога дочкой называть начала, провожая до дверей, пакет с пирогами в руку сунула.
– Не нагнетай, Саш. Как будет, так будет. И потом, она не так уж плоха. Сына вон какого вырастила!
Ветеринара! Лучшего в городе и единственного, кто на наши с Сашей звонки даже среди ночи отвечал. А уж сколько раз лечил наших подопечных в долг и не сосчитаешь…
– Пусть хоть самого президента пригласит, нам-то что?
Праздник же для гостей, а мне в целом и дела до этой свадьбы нет, только как в этом признаёшь? Как скажешь, что если б не Женька, я бы предпочла тихую роспись, без глупых напыщенных речей и сотни свидетелей моего очередного фиаско. Ведь вероятность, что история повторится, есть! Её нельзя исключать…
– Господи! Только не говори, что ты испугалась! – словно прочитав мои мысли, Саша Брагина бросает на пол стопку перевязанных бечёвкой газет и, недовольно подбоченившись, брови хмурит. – Такого больше не будет, ясно? И думать об этом не смей! Женя у тебя порядочный, хороший. И любит тебя…
– Не то что твой брат, да? – усмехаюсь горько и, подхватив очередную коробку, из гаража выхожу. Чтобы не видеть, как от моих слов Саша смутится, чтобы не слышать как в ответ на мою насмешку она лишь шумно вытолкает из груди воздух. Потому что сказать тут нечего: обе знаем, Ванька когда-то таким же был. И любил, только, похоже, так сильно, что всего лишь за один час любовь его перегорела. Ни уголька вам, ни даже крохотного дымка, который я могла бы попытаться разжечь. Холод, в одном слове «нет» и в сотни взглядов, что я ловила на себе после. Ловила и до того леденела, что язык не поворачивался главный вопрос задать: «Почему?».
Он меня до сих пор мучает, только все сроки давно вышли: я обручена с другим и требовать объяснений уже никакого права не имею. Да и смысла нет. Есть только Женька, который совсем не заслуживает моих сомнений. Этой вот заминки у багажника видавшей виды Сашкиной Лады, когда пальцы отказываются разжиматься, бросая на брезентовый коврик мусорный пакет со свадебным нарядом; заминки, когда, наконец, избавившись от пакета пустота в ладони ощущается слишком остро – миллион иголок, а самая острая из них бежит вверх по запястью, ныряет под плотную ткань старенькой рабочей рубашки и, миновав все преграды, достигает груди, вонзаясь аккурат в сердце. Потому что платье до сих пор белое. Потому что я до сих пор помню, как оно на мне сидело.
Помню, а следовало бы забыть.
– Отвезёшь этот хлам на помойку? – оборачиваюсь на почти беззвучные Сашины шаги, выдаваемые лишь хрустом угодившей под её кроссовок ветки, и как можно беззаботнее улыбнувшись, отряхиваю ладошки.