На этот раз Грантова в капитанской каюте не было, зато здесь был капрал космодесанта Ремизов. Этот человек повсюду следовал за капитаном, словно дворовый пес, и выполнял при нем не то функцию ординарца, не то охранника, хотя ни той, ни другой должности в штатном расписании корабля не значилось. Карманы его куртки постоянно оттопыривались от тяжелых предметов, и я подозревал, что он носит там отнюдь не столовые приборы.
Ремизов относился ко мне с нескрываемой неприязнью, поскольку только мне, из всех членов команды, разрешалось выпроваживать его из любимой капитанской каюты. Впрочем, неприязнь была взаимной. Я всегда недолюбливал этот квадратный тип людей, всю жизнь, не раздумывая, выполнявших чужие приказы. К тому же капрал кого-то мне напоминал, иногда его лицо казалось странно знакомым, и меня раздражало это обстоятельство, потому что я не мог понять, в чем тут дело, обычно моя память не давала подобных сбоев.
Я пригладил волосы левой рукой — условный жест, означавший, что мне требуется конфиденциальное рандеву.
Павловский сам предложил эту идиотскую процедуру, видимо, не желая в присутствии подчиненных каждый раз выполнять мою просьбу — очистить каюту от посторонних.
Не сомневаюсь, что Ремизов давно уже догадался об этой нашей договоренности, и сейчас в его глазах вспыхнуло нечто, весьма похожее на ненависть.
Наконец, после недолгого препирательства, которое в отношении начальства может себе иногда позволить любимый ординарец, он покинул каюту, и я смог приступить к делу. Понимая, как нелегко мне будет добиться содействия Павловского в задуманной операции, я начал разговор издалека.
— Валентин Карлович! — Это неуставное обращение я употреблял каждый раз, когда мы оставались наедине, стараясь подчеркнуть, что не являюсь ни членом команды, ни его подчиненным. Такие простые способы действуют безотказно, особенно в среде военных. Павловский же, до того как принял команду над этим, довольно-таки странным кораблем, дослужился до капитана первого ранга и вынужден был оставить пост командира на боевом эсминце ради сомнительной должности, которую теперь занимал. Видимо, эта рана у него до сих пор кровоточила, и нетрудно было представить, сколько усилий потребовалось приложить командованию космофлота, чтобы подвигнуть его на этот шаг.
— Что там еще случилось? — буркнул капитан, старательно разглядывая крышку своего стола.
— Осталось всего сорок часов до момента, когда мы начнем процедуру выхода из оверсайда, и, если я правильно понимаю ситуацию, вам придется отключить экранирующие поля еще до ее окончания.
— Вы правильно понимаете ситуацию. Продолжайте! — произнес капитан, не отрывая взгляда от своего стола, на полированной поверхности которого не было ни одной пылинки. Я подозревал, что этот сверкающий результат был достигнут не без помощи Ремизова.
— Как только мы выйдем из оверсайда, на Багровую уйдет сообщение, воспрепятствовать которому никто уже не сможет. В такой ситуации все наши усилия по маскировке корабля становятся совершенно бессмысленными, так же как моя миссия.
При последней фразе капитан наконец прекратил созерцание своего стола и уставился на меня свирепым взглядом.
— Уж не решили ли вы от нее отказаться?
— Нет. Но мне пришла в голову идея, которая поможет нам избавиться от многих неприятностей. Мы должны выявить посланника до того, как будут сняты экраны.
— Неужели? И каким же образом мы это сделаем? — с откровенным сарказмом спросил Павловский.
— Для этого всем членам команды придется сделать небольшую прививку. Универсальный антибиотик перед посадкой на чужую планету не вызовет ни малейшего подозрения, но в него придется добавить небольшую дозу блокиратора.
— Это еще для чего? Употребление блокиратора находится под строжайшим запретом! Что вы задумали, Крайнев?
— Его действие на обычных людей, при той мизерной дозе, которая в данном случае необходима, сведется к кратковременному торможению эмоций. Препарат полностью прекратит свое воздействие уже через несколько часов. Но это относится лишь к обычным людям. На посланника блокиратор подействует совершенно иначе.