е, что я разрываю чужую будущность, удерживали меня, и я отвечал неизменное "Нет". Правда, уверенность моя, всё явственнее и ощутимее давала трещины, и пугающе прогибалось под неумолимостью стихии. Вскоре я стал говорить "Не желаю невинных жертв!", сам не понимал, на что надеюсь. Даже не догадывался, куда это может повести неизменный разговор. Ведь всегда всё выходило одинаковым образом, а тут перемены. Маленький мальчик остановился и вновь вперился в меня, отчего мне стало, весьма не по себе. Мне показалось, что я его вывел из себя, что он решил всё же поставить жирную точку на моей судьбе и заняться чем-то более важным, но нет, он только задал другой вопрос "А жизни виновных?". Так он загнал меня по-настоящему в тупик. Я осознал, что на самом-то деле меня волновали не другие, ни их судьбы, переживания и жизни. Нет, всё оказалось весьма просто, но в тоже время удручающе печально. Я беспокоился только о себе, думал о своём будущем, но так, что сам того не сознавал. Форменный самообман, только подсознание знало правильный ответ, почему я боялся сказать ему "Да", почему я не отвечал "Я приму твой дар". Я опасался потерять самого себя, опасался, что инстинкты вплетутся в разум и тогда от меня не останется ничего, лишь жалкий шум прибрежных вод, напоминающих, что когда-то давно был разум и личность, но их съело тело и его желания. Только этот страх заставлял меня бороться с самим собой и своими страстями. Именно он держал меня всё это время над пропастью, в которую меня так и тянуло. Временами я оказывался сильнее, побеждал, удерживал своё место в теле, продолжал противиться желаниям, только они медленно, но верно точили подо мной камень. И вот оно, моё падение, теперь я толком и думать не могу, мысли ворочаю, как тяжёлые булыжники, а сделать что-то важное или стоящее уже не могу. *** Совсем скоро закат. Время неуклонно бежит вперёд, а цепи уже звенят. Зверь проснулся и рвётся наружу. Ему слишком тесно в моей клетке, а понять мою деятельность он не в силах. Куда ему, безмозглому созданию, пригодному только убивать и терзать? Он совершенно безумен и не знает страха в привычном понимании, а ведь когда-то мы с ним были едины. Он меня не раз спасал, но отделился от разума только в тот памятный вечер, когда я перестал быть человеком. Я сидел за бумагами у себя дома, на поверхности земли. За окном темнота, а из колонок поблизости лилась музыка. Работа увлекала, собирался поспеть раньше срока, закончить начатое и взяться за что-то новое. Тогда я обладал не устающим разумом, жадным до всего, тогда, я ещё был человеком. Я не сразу понял, что происходит. Раздался оглушительный удар, а после ещё один, что-то по-настоящему тяжёлое упало на пол. Само собой, выскочил в гостиную, где-то по пути ухватил ножик, старая привычка. Из гостиной хорошо видна прихожая, коридор с дверью. Последняя лежала на полу, а ко мне медленно шёл худосочный человек в грязном тряпье. Не верилось в случившееся. Мозг не мог сложить увиденное с привычным, устоявшимися реалиями, которые окружали с самого рождения. Не может простой человек снести стальную дверь с петель. Он прижимал к груди кровоточившую руку. Помню, как подумал; "Это он что, кулаком так?" Я и вправду оказался порядочно ошарашен. Даже не попытался открыть рот и что-то спросить, сказать, нет, я терпеливо ждал "а что же будет дальше?". Думаю, нет смысла описывать то странное состояние во всех подробностях, просто тело готовилось, сжималось как пружина, рука стискивала до онемения пальцев рукоятку ножа, а ноги без единой мысли встали в стойку. Броска не видел, только ощутил его чем-то сродни интуиции, сам собой сделал шаг назад. Холодок на загривке подсказал - рано остановился, ещё один шаг. И я услышал своё нутро, вместо того, чтобы пятиться, шагнул в сторону, за стол. Думал, тщедушный остановится, ведь так ему будет неудобно нападать, с одной стороны стол, а с другой стена. Но где там, кинулся, как бешенный пёс, с пеной у рта попытался меня ухватить. Только и смог, как прижаться к стене и полосонуть по щеке. Этот прыткий парень, отшагнул назад, но не стал хвататься за свисавший лоскут кожи, неа, он спокойным шагом обошёл часть стола и встал напротив меня. Предположил, что опрокинет на меня, но уколы меж лопаток подсказали "Беги, дурак!". Прежде чем я что-то сделал, стол начал обращаться в щепки разламываясь напополам. Массивный стол разлетелся от удара целой руки. Не знаю, как бы другие поступили, но я бросился в сторону кухни. Догадывался, что нежданный гость несколько не в себе, понадеялся, что он в доску отбитый, не посмотрит, что кухня связана с кабинетом, а кабинет с гостиной, то есть, пропихнув холодильник в проход и делая спешный завал, я загнал сам себя в мышеловку. Только инстинкты молчали, а разум тихо оседал пеплом. Единственное, чем ум мне помог, так это бросил образ комнаты обитой войлоком, весьма, скажу я, вовремя. Помня случившееся со стальной дверь, стоял подальше от завала. Феерическое, замечу, зрелище, когда холодильник, пролетев через всю кухню, вылетает в окно. Только и успел задаться вопросом; "Сколько же ты сегодня на завтрак съел?" В кабинете почти нечего было использовать, перевернул рабочий стол, бросил поверх тумбу, книжный шкаф опрокинул, но особых надеж не питал. Куда всему этому до огромного холодильника? Не стал дожидаться, когда же он вышибет и эту преграду, бросился в гостиную и понял, что не я один такой умный. Стоит в паре - тройке шагов от меня, обе руки в крови, а на лице ничего, совсем без разницы, что покалечился. И ведь инстинкты ругаются, мол, что-то нужно делать, а что я и не знаю. Укрыться не чем, а бежать нет смысла. Раз есть такая сила, без мыслей сознавал я, то догонит в пару шагов. Глаза не поспевали за его быстрыми движениями, он бросался на меня, а я только и мог, что отскакивать, делая бессмысленные порезы. Он припадал к самому полу, бросался снизу, а мне чудилось, что это змея. Он делал какие-то наскоки, но отскочив в сторону, напала вновь. Я не привык к подобному, мне приходилось в своё время драться, много, очень много, но ничего такого я никогда такого не видел. Не был к такому готов, пропускал удары, за что весьма ощутимо страдал. Всего лишь два удара, а в зубах возникли невероятнейшие перемены. Когда-то я мим гордился, заботился об их здоровье, а тут сыпались осколки. Летели части зубов, оставались островерхие клыки. В краткую заминку, ощупывая новый свой "Оскал", понял, что улыбаться больше не стоит. Умудрился порезать язык о кромку зуба. И такая злоба во мне проснулась. Бывало и прежде, злился по настоящему, когда разум утихает, словно в дрёме, но тут вышло нечто много хуже. Я чувствовал, что в живых останется только один. Либо я, либо он, точка. Зная трусливость соседей, зная, как время в беспокойстве умеет становиться болотом, понимал, прошло всего-то несколько минут, надеется можно только на себя, но умирать не хотел. В такие именно моменты, когда жизнь зависит только от тебя и происходит что-то подобное. Разум отходит на второй план, становится зрителем, а инстинкты, предчувствия и злоба обретают власть. Мне было страшно, очень страшно, но мой гнев несколько изменил механизм испуга, ещё в самом детстве. Не знаю, может и правду говорят о наследственной памяти, а может это мои ранние года так сказались, но стоит мне испугаться, как я кидаюсь на того, кто мне угрожает. Гость не блистал умом, но и его проняло, когда жертва стала бросаться. Раз за разом наседая, резал что мог, получал удары, чуял, как он вырывал клоки плоти, а я только свирепел, больше, больше, ещё больше! Разум окончательно таял, а зверь, обретая настоящую свободу, не желая умирать, рвался, не оглядываясь ни на что, вперёд, к глотке. И он знал толк в своём деле, обхватил охотника руками и ногами, повис на нём, а острыми клыками уцепился в шею. Он рвал плоть, кровь лилась по глотке. Странное опьянение и неизъяснимая жажда, усиливая тело, звала нападать, вновь и вновь, вырывать его мясо, не прожёвывая, съедать и снова рвать его на части, пить кровь, опять и опять припадать к растерзанной глотке. Я помню то чувство, это самое лучшее, что я когда-либо испытывал. Этот "Дар", великое проклятье. Изменив ощущения, вкус, наделяя чужую плоть сводящим с ума вкусом, принуждал продолжать терзать уже мёртвое тело. Самое ужасное, я, проснувшийся разум, сам пил его кровь. Кисловато-терпкая, горячевато-нежная, я до сих пор ощущаю во рту этот чудовищный вкус! А та плоть, плоть, точно спелый сочный фрукт, тая во рту, рождало нежное послевкусие... Не знаю, куда уместилось, но я съел его без остатка. Даже кости его оказались во мне, но этого мне было мало. Я хотел ещё, ещё крови, дурманящей ум крови, сочной плоти, после которой я чувствовал в себе быстротечные реки, чувствовал, как становлюсь способным пожрать целый мир! Я ползал по полу, осматривал пыль, принюхивался к щепками и стали. Жадно собирал капли его крови. Сам того не заметив, перевернул указательным пальцем дверь и радовался оставшимся во вмятине редким каплям. Как же объяснить ту горькую тоску, когда стало ясно, что всё, больше ничего нет? Застолье кончилось, а аппетит только пожаловал к столу. Официант, подайте ещё! Но никто не пришёл, даже соседи не позвали на помощь. Я остался совершенно один, брошенный, в разбитой квартире, голодный, опечаленный и злой. В своём голодном недовольстве, мы с моим голодом оказались единодушны. Я тогда ещё ничего не понимал, казалось, что всё про