мышеловку. Только инстинкты молчали, а разум тихо оседал пеплом. Единственное, чем ум мне помог, так это бросил образ комнаты обитой войлоком, весьма, скажу я, вовремя. Помня случившееся со стальной дверь, стоял подальше от завала. Феерическое, замечу, зрелище, когда холодильник, пролетев через всю кухню, вылетает в окно. Только и успел задаться вопросом; "Сколько же ты сегодня на завтрак съел?" В кабинете почти нечего было использовать, перевернул рабочий стол, бросил поверх тумбу, книжный шкаф опрокинул, но особых надеж не питал. Куда всему этому до огромного холодильника? Не стал дожидаться, когда же он вышибет и эту преграду, бросился в гостиную и понял, что не я один такой умный. Стоит в паре - тройке шагов от меня, обе руки в крови, а на лице ничего, совсем без разницы, что покалечился. И ведь инстинкты ругаются, мол, что-то нужно делать, а что я и не знаю. Укрыться не чем, а бежать нет смысла. Раз есть такая сила, без мыслей сознавал я, то догонит в пару шагов. Глаза не поспевали за его быстрыми движениями, он бросался на меня, а я только и мог, что отскакивать, делая бессмысленные порезы. Он припадал к самому полу, бросался снизу, а мне чудилось, что это змея. Он делал какие-то наскоки, но отскочив в сторону, напала вновь. Я не привык к подобному, мне приходилось в своё время драться, много, очень много, но ничего такого я никогда такого не видел. Не был к такому готов, пропускал удары, за что весьма ощутимо страдал. Всего лишь два удара, а в зубах возникли невероятнейшие перемены. Когда-то я мим гордился, заботился об их здоровье, а тут сыпались осколки. Летели части зубов, оставались островерхие клыки. В краткую заминку, ощупывая новый свой "Оскал", понял, что улыбаться больше не стоит. Умудрился порезать язык о кромку зуба. И такая злоба во мне проснулась. Бывало и прежде, злился по настоящему, когда разум утихает, словно в дрёме, но тут вышло нечто много хуже. Я чувствовал, что в живых останется только один. Либо я, либо он, точка. Зная трусливость соседей, зная, как время в беспокойстве умеет становиться болотом, понимал, прошло всего-то несколько минут, надеется можно только на себя, но умирать не хотел. В такие именно моменты, когда жизнь зависит только от тебя и происходит что-то подобное. Разум отходит на второй план, становится зрителем, а инстинкты, предчувствия и злоба обретают власть. Мне было страшно, очень страшно, но мой гнев несколько изменил механизм испуга, ещё в самом детстве. Не знаю, может и правду говорят о наследственной памяти, а может это мои ранние года так сказались, но стоит мне испугаться, как я кидаюсь на того, кто мне угрожает. Гость не блистал умом, но и его проняло, когда жертва стала бросаться. Раз за разом наседая, резал что мог, получал удары, чуял, как он вырывал клоки плоти, а я только свирепел, больше, больше, ещё больше! Разум окончательно таял, а зверь, обретая настоящую свободу, не желая умирать, рвался, не оглядываясь ни на что, вперёд, к глотке. И он знал толк в своём деле, обхватил охотника руками и ногами, повис на нём, а острыми клыками уцепился в шею. Он рвал плоть, кровь лилась по глотке. Странное опьянение и неизъяснимая жажда, усиливая тело, звала нападать, вновь и вновь, вырывать его мясо, не прожёвывая, съедать и снова рвать его на части, пить кровь, опять и опять припадать к растерзанной глотке. Я помню то чувство, это самое лучшее, что я когда-либо испытывал. Этот "Дар", великое проклятье. Изменив ощущения, вкус, наделяя чужую плоть сводящим с ума вкусом, принуждал продолжать терзать уже мёртвое тело. Самое ужасное, я, проснувшийся разум, сам пил его кровь. Кисловато-терпкая, горячевато-нежная, я до сих пор ощущаю во рту этот чудовищный вкус! А та плоть, плоть, точно спелый сочный фрукт, тая во рту, рождало нежное послевкусие... Не знаю, куда уместилось, но я съел его без остатка. Даже кости его оказались во мне, но этого мне было мало. Я хотел ещё, ещё крови, дурманящей ум крови, сочной плоти, после которой я чувствовал в себе быстротечные реки, чувствовал, как становлюсь способным пожрать целый мир! Я ползал по полу, осматривал пыль, принюхивался к щепками и стали. Жадно собирал капли его крови. Сам того не заметив, перевернул указательным пальцем дверь и радовался оставшимся во вмятине редким каплям. Как же объяснить ту горькую тоску, когда стало ясно, что всё, больше ничего нет? Застолье кончилось, а аппетит только пожаловал к столу. Официант, подайте ещё! Но никто не пришёл, даже соседи не позвали на помощь. Я остался совершенно один, брошенный, в разбитой квартире, голодный, опечаленный и злой. В своём голодном недовольстве, мы с моим голодом оказались единодушны. Я тогда ещё ничего не понимал, казалось, что всё прошлое не более чем вымысел - вот она, настоящая жизнь. Вкус её я только-только распробовал и даже думать не желал, чтобы вернуться к нудным бумажкам с их записями. Какое мне могло быть дело до чужого блага, когда я оказался голоден? Мы, вместе, шли по этажам, вламывались "В гости", гостили, творили лютейшие бесчинства. Я и не предполагал, что могу быть столь равнодушным к смертям, это ещё не было сознательным, но я убивал, убивал, убивал и ел. Вернее пробовал и бросал. Не было того вкуса, даже жалкого подобия! Зверь хотел есть и это, его такое устраивало, а меня нет. Напоминая о том вкусе, я увлекал его всё дальше и дальше, мы искали и искали Тот вкус, но... так и не нашли. Утром, когда я бродил по улицам, залитый в крови и не знающий где нахожусь, когда чувства стали утихать, а зверь решил лечь поспать, до следующей ночи, только тогда всё стало для меня ясно. Я ужаснулся всего, что случилось и тех перемен, которые произошли. Уши болели от остроты чувств, а глаза жгло от яркого свечения. Даже днём я оставался тем, в кого меня обратили. И я бежал, искал себе места, прятался и снова искал. Так, случайно встретив старинный дом, я обрёл новое жильё. С тех пор, каждую ночь, меня выдирают из действительности, бросают в то здание, к мальчишке, а он, не получив желаемого, пробуждает зверя обострив до безумных границ мои чувства. Я... я не знаю, как мне быть. Слишком устал, но убиться не могу, зверь всякий раз срывается с цепи и мешает мне переступить точку невозврата. Но так дальше продолжаться не может. Я слишком устал и хочу просто поспать, не могу больше жить без сна, устал от охоты и смертей. Только не вижу ни единого выхода, кроме одного. Тот, кто обратил меня, он ведь мог меня с лёгкостью убить. Ему это ничего бы не стоило, но сдержался, он сдерживался и противился своему зверю. Похоже, он просто искал свободы от тяжкого "Дара". Возможно, мне стоит...