— Терять ключи, минуты… — Мэгги шевелила губами, продолжая писать. Искусство потерь… Она могла бы написать о нем целую книгу. Те вещи, которые она заимствовала в женских общежитиях из ящиков с забытыми и найденными вещами, продолжали будоражить ее воображение и служить постоянным источником пополнения гардероба. Теперь, в толстовках, шапочках и перчатках, с неизменными учебниками в руках, она слилась с принстонским пейзажем. И постепенно начинала верить в собственную легенду. Семестр приближался к концу, и Мэгги чувствовала себя почти настоящей студенткой. Беда только, что скоро лето. А что делают летом студенты? Едут домой. Только вот ей ехать некуда. Пока некуда.
«Терять легко. Мы в этом мастера», — написала она как раз в тот момент, когда в аудиторию, слегка переваливаясь, вплыла профессор Клапам, блондинка лет тридцати пяти, на сносях.
— Это вилланелла, — говорила она, кладя книги на стол, осторожно устраиваясь в кресле и включая лазерную указку. — Так в Средние века называли сатирические песенки на старофранцузском и итальянском. Но, как видите, здесь нет ничего сатирического. Кстати, одна из самых сложных схем рифмовки. Как по-вашему, почему Элизабет Бишоп облекла свое стихотворение именно в эту форму? Почему посчитала ее самой подходящей?
Молчание.
Профессор Клапам вздохнула.
— О'кей, — добродушно кивнула она, — начнем сначала. Кто может мне сказать, о чем эти стихи?
Руки привычно взлетели вверх.
— О потерях? — предположила блондинка в первом ряду. «Дура», — подумала Мэгги.
— Разумеется, — ответила профессор тоном, чуть-чуть более снисходительным, чем нелестная характеристика Мэгги. — Но каких именно?
— Об утрате любви, — догадался парень в шортах, с голыми, волосатыми ногами, и фуфайке с белесыми пятнами, выдававшими человека, не привыкшего самостоятельно стирать свои вещи.
— Чью любовь? — допытывалась профессор Клапам, растирая поясницу и ерзая, словно спина беспокоила ее. А может, боль причиняло невежество студентов.
— Потеряна ли уже эта любовь, или поэтесса отделяет эту потерю от остальных, помещая ее в область теоретическую? Говорит ли она об этой потере как о возможности? Или вероятности?
Непонимающие, потупленные взгляды.
— О вероятности! — неожиданно для себя выпалила Мэгги и залилась краской, словно пукнула на людях.
Но профессор ободряюще кивнула.
— Почему?
Колени и руки Мэгги затряслись.
— Э-э-э… — протянула она, не зная, что ответить, и вдруг вспомнила о миссис Фрайд, наклонившейся над ней так, что очки болтались на бисерной цепочке. Она, единственная из всех ее учителей, не боялась говорить: «Ты только попытайся, Мэгги. И не важно, если ошибешься. Попытайся». — Ну, — протянула Мэгги, — в начале стихотворения она говорит о настоящих потерях, реальных вещах, таких, которые может утратить каждый. Вроде ключей. И забыть чей-то голос тоже может каждый.
— А что происходит потом? — кивнула профессор, и у Мэгги возникло такое чувство, словно она сняла с неба воздушный змей.
— Потом все переходит от ощутимого к неощутимому, — продолжала Мэгги, и сложные слова срывались с ее языка с такой легкостью, словно она произносила их всю свою жизнь. — И стихотворение становится…
Черт. Должно же быть подходящее слово…
— Воображаемые потери начинают приобретать грандиозные размеры, — Сказала она наконец. — Когда она говорит, что потеряла дом, такое бывает: люди часто перебираются в другие места, — но потом речь идет о целой стране…
— Которая, как можно предположить, вовсе ей не принадлежала, — сухо добавила профессор. — Следовательно, мы наблюдаем нарастание, от меньшего к большему?
— Верно, — согласилась Мэгги и затараторила, боясь, что ее перебьют: — И манера, в которой она пишет о такой огромной потере, словно это особого значения не имеет…
— Вы говорите об интонации Бишоп, — кивнула профессор. — Как назовете ее? Иронической? Отстраненной?
Пока Мэгги размышляла, две девушки впереди подняли руки, но профессор Клапам их проигнорировала.