— Дочь. Кэролайн. Она умерла.
Здесь она явно нарушила правила игры, сообщив только имя и факт самой смерти, но ни слова больше: ни кем была Кэролайн, ни когда умерла, ни отчего.
Льюис осторожно положил ладонь ей на руку.
— Простите. Даже не представляю, каково вам пришлось.
Элла ничего не ответила, потому что не могла говорить о том, что пришлось пережить. Быть матерью умершего ребенка куда хуже, чем думают. Хуже просто ничего не бывает. Это было настолько страшно, что она могла думать о смерти Кэролайн только отрывочно, эпизодически. Перед глазами словно мелькали моментальные снимки и отдельные кадры, да и тех было немного. Так, жалкая горсточка воспоминаний, каждое больнее предыдущего. Гладкая, полированная поверхность гроба из красного дерева, прохладная и твердая под ее рукой. Лица дочек Кэролайн в синих платьицах, с забранными в одинаковые хвостики темно-каштановыми волосами. Она помнила, как старшая девочка сжимала пальцы младшей, когда они подошли к гробу. Как плакала младшая. Какие сухие глаза были у старшей.
— Попрощайся с мамой, — хрипловато сказала старшая, а малышка только покачала головой и заплакала. Элла помнила, как стояла там, совершенно опустошенная, словно гигантская рука одним взмахом выгребла из нее все: сердце, внутренности — и оставила только внешнюю оболочку. Такую же, как всегда. Только она уже не была прежней.
Помнила, как Аира вел ее под руку, будто калеку, осторожно усаживал в машину, высаживал из машины, помогал подняться на ступеньки похоронного бюро, пройти мимо Мэгги и Роуз. Тогда она думала только о том, что у них теперь нет матери. И эта мысль разорвалась в ее мозгу бомбой. Она потеряла дочь — трагедия, но девочки потеряли мать. И это неизмеримо страшнее.
— Нам следовало бы переехать к ним, — сказала она Аире той ночью, когда он усадил ее на стул в гостиничном номере. — Продадим дом, снимем квартиру…
Он стоял у кровати, протирая очки кончиком галстука и с жалостью глядя на жену.
— По-моему, это все равно что запирать двери конюшни после того, как лошадь украли, не считаешь?
— Конюшня! — пронзительно вскрикнула Элла. — Лошадь! Аира, наша дочь мертва! Наши внучки остались без матери! Нужно им помочь! Мы обязаны быть рядом!
Он все смотрел на нее… долго смотрел… прежде чем изречь провидческие слова, единственный раз за все тридцать лет их супружеской жизни.
— Может, Майклу этого вовсе не надо…
— Элла! — окликнул Льюис.
Она сглотнула горький ком, вспоминая, какой лил дождь, когда зазвенел телефон, и как, много дней спустя, вернувшись домой, она уничтожила аппарат: вывинтила микрофон, отсоединила витой шнур, соединявший трубку с корпусом, оторвала нижнюю крышку и вытащила соединения и схемы. Разбила кусок пластмассы, принесший ей ужасную весть, и долго разглядывала кучку деталей, повторяя как безумная: «Больше ты меня не ранишь, больше ты меня не ранишь…»
Теперь она могла рассказать, что несколько минут после этого была почти спокойной… пока не очутилась в подвале, у пыльного верстака Аиры, с молотком в руке. Молоток снова и снова опускался на блестящие детали, превращая их в миллионы осколков, а ей хотелось раздробить собственные руки в наказание за то, что она верила всему, чему хотела верить. Она думала, что Кэролайн говорит ей правду. Что в самом деле принимает лекарства. И у нее все прекрасно.
— Вы в порядке? — встревожился Аира. Элла судорожно вздохнула.
— В полном, — чуть слышно ответила она. — В полном. Льюис покачал головой, помог ей подняться и, сжав локоть, повел к двери.
— Давайте погуляем.
17
Мэгги Феллер провела воскресный день в белоснежной крепости Сидел, собирая Информацию.
Она проснулась от сверлившего мозг пронзительного телефонного звонка и подняла тяжелую с похмелья голову.
— Роуз, телефон, — простонала она, но Роуз не отозвалась. А Сидел Ужасная продолжала звонить, пока Мэгги наконец не подняла трубку, не согласилась приехать и забрать свои вещи из спальни мачехи.
— Нам и без того места не хватает, — заявила Сидел. «Сунь свое место себе в нос, — подумала Мэгги. — Там сплошной простор».
— А куда прикажешь девать мои вещи? — спросила она вместо этого.
Сидел вздохнула. Мэгги так и видела мачеху: тонкие губы сжаты в почти невидимую линию, пряди только что выкрашенных пепельно-русых волос негодующе трясутся.
— Можешь все перенести в подвал, — выдавила она наконец. Судя по тону, она считала это такой великой жертвой, словно позволила сбившейся с пути падчерице установить аттракцион «русские горки» прямо на газоне у дома.