Элла снова вернулась к списку, кликнула мышью, и на экране появилось лицо ее внучки, только на двадцать два года старше, чем при последней встрече.
— Ой! — ахнула Элла, принимаясь читать. — Роуз — адвокат, — сообщила она изменившимся голосом.
— Что ж, это не самое худшее, — закудахтала миссис Лефковиц. — По крайней мере не попала в тюрьму, и то хорошо!
Элла смотрела на экран во все глаза. Это Роуз! Она! Те же глаза, то же серьезное лицо, те же брови, вдоль которых идет глубокая морщинка на лбу. Она всегда у нее была, даже в далеком детстве.
Элла встала, но тут же рухнула на кушетку миссис Лефковиц. Льюис занял ее место и принялся читать текст.
— Принстонский университет… Юридическая школа Пенсильванского университета… специализация — коммерческое законодательство… живет в Филадельфии…
— Она всегда была умницей, — пробормотала Элла.
— Можете послать ей письмо по электронной почте, — посоветовал Льюис.
Элла закрыла лицо руками:
— Не могу. Не сейчас. Я не готова. Что ей сказать?
— Начните со «здравствуй», — предложила миссис Лефковиц и добродушно рассмеялась над собственным остроумием.
— Где ее сестра? — выдавила Элла. — Где Мэгги?
Льюис ответил ободряющим взглядом, теплым, как его рука на ее плече.
— Я ищу. Но пока ничего не нашел.
И Элла поняла: он найдет. Девушки где-то там, далеко от нее, жили своей жизнью, о которой она ничего не знала. Они стали взрослыми. Могут принимать собственные решения. Например, насчет того, хотят они иметь бабушку или вполне могут без нее обойтись. Никто не мешает ей позвонить. Но как она объяснит?
— Ну же, Элла, попробуйте! — воскликнула миссис Лефковиц, плюхнувшись рядом. — Что вы теряете?
«Ничего, — подумала Элла. — Все».
Она покачала головой и устало закрыла глаза.
— Не сегодня. Не сейчас.
38
К своему немалому удивлению, Мэгги вдруг обнаружила, что и в самом деле получает в Принстоне нечто вроде образования. На это она, разумеется, не рассчитывала. Не рассчитывала, что будет бегать по кампусу с книгами. Но первая же лекция зацепила ее. И Чарлз тоже, со своими пьесами и беседами на темы, обсуждать которые с ней до сей поры ни одному мужчине не приходило в голову: душевные метания персонажей, настроения, мотивации, сходство и различия книг и реальной жизни… Даже Джош, вездесущий неудачливый любовник на одну ночь, казался мелкой неприятностью, а не грозной опасностью. Мэгги вдруг поняла, что ей понравилось быть студенткой. Зря она так относилась к учебе десять лет назад. Нужно было попробовать.
Взять хотя бы поэзию. Для Мэгги чтение самого простого предложения было сродни работе детектива. Сначала приходилось читать вслух и расшифровывать каждую отдельную букву каждого отдельного слова и только потом нанизывать их, как бусы на нитку: существительные и глаголы, яркие побрякушки прилагательных, — и читать снова и снова, пока не осознаешь истинного значения, не вытащишь ею на поверхность, словно ореховое ядро из толстой скорлупы.
Мэгги знала, что большинство людей не испытывает подобных трудностей. Что Роуз достаточно взглянуть на абзац или страницу, чтобы схватить смысл. Что она впитывает знания всей кожей. Именно поэтому ее старшая сестра могла позволить себе пожирать любовные романы десятками и сотнями, а на долю Мэгги оставались журналы. Зато теперь она обнаружила, что поэзия могла быть великим уравнителем, потому что в стихах очевидное не лежало на поверхности и каждый читатель, будь он принстонским умником или недоучкой, сначала должен был пройти через нелегкий процесс расшифровки слов, предложений, строф, словом, разобрать стихотворение по косточкам и снова сложить, прежде чем оно откроет свой сокровенный смысл.
И сейчас, спустя три с половиной месяца после своего появления в кампусе, Мэгги направлялась на «свой» курс лекций «Современная поэзия», чтобы, как всегда, притаиться в заднем ряду, убедившись предварительно, что справа и слева остаются пустые места. Большинство студентов старались сесть поближе к лектору и, затаив дыхание, ловили каждое слово профессора Клапам и так рьяно вскидывали руки для ответа, что оставалось непонятным, как при этом оставались в целости плечевые суставы. Так что до сих пор Мэгги никто не трогал, и она благополучно и в относительном одиночестве прослушивала лекции. Вот и сейчас она села, открыла блокнот и принялась списывать с доски стихотворение, разбор которого предстоял сегодня. Все еще не надеясь на память, Мэгги старательно шептала каждое слово:
ОДНО ИСКУССТВО
Терять легко. Мы в этом мастера.
Утраты сами в руки к нам стремятся.
(Или из рук? Тут трудно догадаться,
Но привыкать давно уже пора.)
Терять — ключи, минуты — лишь игра.
Терять легко. Мы в этом мастера.
Утраты надо принимать без вздоха.
Я этим овладел еще вчера.
Без горя потерял дом и эпоху,
Любимый голос, улиц шум и грохот,
Цель жизни и страну, где жил неплохо.
Терять легко. Мы в этом мастера.
Не стану лгать, не стану притворяться,
Что с этим трудно было расставаться:
Отчаянье глубокое порой
Душило своей темною волной.
Но будем рады тем, чем и богаты.
Вот в чем искусство… ремесло утраты.[40]
— Терять ключи, минуты… — Мэгги шевелила губами, продолжая писать. Искусство потерь… Она могла бы написать о нем целую книгу. Те вещи, которые она заимствовала в женских общежитиях из ящиков с забытыми и найденными вещами, продолжали будоражить ее воображение и служить постоянным источником пополнения гардероба. Теперь, в толстовках, шапочках и перчатках, с неизменными учебниками в руках, она слилась с принстонским пейзажем. И постепенно начинала верить в собственную легенду. Семестр приближался к концу, и Мэгги чувствовала себя почти настоящей студенткой. Беда только, что скоро лето. А что делают летом студенты? Едут домой. Только вот ей ехать некуда. Пока некуда.
«Терять легко. Мы в этом мастера», — написала она как раз в тот момент, когда в аудиторию, слегка переваливаясь, вплыла профессор Клапам, блондинка лет тридцати пяти, на сносях.
— Это вилланелла, — говорила она, кладя книги на стол, осторожно устраиваясь в кресле и включая лазерную указку. — Так в Средние века называли сатирические песенки на старофранцузском и итальянском. Но, как видите, здесь нет ничего сатирического. Кстати, одна из самых сложных схем рифмовки. Как по-вашему, почему Элизабет Бишоп облекла свое стихотворение именно в эту форму? Почему посчитала ее самой подходящей?
Молчание.
Профессор Клапам вздохнула.
— О'кей, — добродушно кивнула она, — начнем сначала. Кто может мне сказать, о чем эти стихи?
Руки привычно взлетели вверх.
— О потерях? — предположила блондинка в первом ряду. «Дура», — подумала Мэгги.
— Разумеется, — ответила профессор тоном, чуть-чуть более снисходительным, чем нелестная характеристика Мэгги. — Но каких именно?
— Об утрате любви, — догадался парень в шортах, с голыми, волосатыми ногами, и фуфайке с белесыми пятнами, выдававшими человека, не привыкшего самостоятельно стирать свои вещи.
— Чью любовь? — допытывалась профессор Клапам, растирая поясницу и ерзая, словно спина беспокоила ее. А может, боль причиняло невежество студентов.
— Потеряна ли уже эта любовь, или поэтесса отделяет эту потерю от остальных, помещая ее в область теоретическую? Говорит ли она об этой потере как о возможности? Или вероятности?
Непонимающие, потупленные взгляды.
— О вероятности! — неожиданно для себя выпалила Мэгги и залилась краской, словно пукнула на людях.
Но профессор ободряюще кивнула.
— Почему?
Колени и руки Мэгги затряслись.
— Э-э-э… — протянула она, не зная, что ответить, и вдруг вспомнила о миссис Фрайд, наклонившейся над ней так, что очки болтались на бисерной цепочке. Она, единственная из всех ее учителей, не боялась говорить: «Ты только попытайся, Мэгги. И не важно, если ошибешься. Попытайся». — Ну, — протянула Мэгги, — в начале стихотворения она говорит о настоящих потерях, реальных вещах, таких, которые может утратить каждый. Вроде ключей. И забыть чей-то голос тоже может каждый.