Испортил, и без того мрачное настроение пани Эльжбеты, молодой пан Станислав, загубивший большую часть дорогих голландских цветов, что она берегла ото всех, старательно выкапывая маленькие бульбинки каждое лето, а потом опять сажала по осени в землю. Попадись он ей под горячую руку, пани Эльжбета огрела бы высокородного шляхтича колом, стоявшим в сенцах, которым Марыська свиньям кашу мешала.
Выплеснув, наконец, хоть малую толику той горечи, что накопилась у нее на сердце, пани Эльжбета, почувствовала себя лучше. Она видела, как лицо пана Матэуша исказилось от гнева. Он грохнул кулаком по столу с такой силой, что домашнее вино, налитое в кубок, расплескалось по белой скатерти, а тарелки на столешнице подскочили со звоном. В углу тихо ахнула Марыся, и только Бася, сидевшая рядом с дядькой, спокойно взяла в руку ломоть хлеба, выпавший из тарелки, и положила его назад.
- Цыц, баба! – взревел пан Матэуш. – Коль ты чем не довольна - держи это при себе. А Баську мою не трогай. Матэуш Бжезинский не последний человек в губернии, чтобы не выдать свою племянницу замуж как положено, когда придет время. Будут ей и заречины, и свадьба, и приданое достойное. Главное, чтоб человек достойный посватался, да чтоб она его любила. За гроши не тревожься, пани. Не трону твои пенёдзы.
Пани Эльжбета больше ни сказала ни слова, зная по опыту, что в такие моменты с мужем спорить бесполезно, только глаза ее вспыхнули подозрением при мысли, что муж что-то задумал, а она об том не знает. Она выпрямила гордо спину, вздернула подбородок и вышла из-за стола с видом отвергнутой королевы.
-Дядечка, я тоже пойду к себе,- промолвила тихо Бася, вытирая руки ручником, что подала ей Марыська.
Пан Матэуш хмуро глянул на племянницу, и положил ей на плечо тяжёлую руку, удержав на месте.
-Погоди, душа моя. Выйдем на крылечко. Ночка такая теплая, подышать мне захотелось воздухом. Задыхаюсь я тут.
Ночь и вправду была тихая и теплая, что редко случалось в начале мая, когда зацветали сады. Взошла полная луна, озаряя призрачным серебристым светом верхушки деревьев. Белый кипень цветов, распустившихся за считаные дни, покрывал голые ветви яблонь, груш и вишен, превращая кривые неказистые деревца в воздушное покрывало, сияющее призрачной, пенистой пеленой в лунном свете. Воздух был неподвижен, пропитан ароматам черёмухи, что росла позади дома. Протяжно, чередуя длинные трели с коротким, в зарослях жасмина запел соловей.
Пан Матэуш, облокотился о перила крыльца и раскурил трубку. Он прислушивался к ночным звукам, наслаждаясь первыми спокойными минутами за весь прожитый день. Подле него на ступеньках пристроилась Бася. Она тихо сидела, закутавшись в шаль, глядя в пустоту. Безмерная нежность затопила сердце старого шляхтича при виде тонкой сгорбившейся фигурки. Он любил ее, ясоньку, как свое родное дитя, и каждый раз, видя, как милое личико морщится от обиды, как дрожат губы, а в глазах стоят невыплаканные слезы, пан Матэуш сжимал зубы от злости на жену. Почему она, в душе которой от бога должны быть любовь и доброта к детям, потому как она женщина – ну почему она так и не смогла привязаться к сироте? Он тяжеко вздохнул.
- Баська, завтра с утра с Марысей пойдёшь к жиду – портному. Выберешь отрезы на платья, мерки пусть снимет. Я с ним ранее договорился. - ласково сказал он. - Выросла ты, девонька, из детских платьев. Вон как руки торчат из рукавов. А в конце месяца мы с тобой поедем в Городню. Мне дела хозяйственные Яновских решить надо, а потом по магазинам дамским тебя проведу. Купишь себе, что душа пожелает.
Бася встрепенулась от слов дядьки, черная бровь выгнулась дугой, губы сложились в насмешливую улыбку.
-Что, дядечка, не успела приехать, как опять сбрую готовишь - да на ярмарку!?
Пан Матеуш недовольно кашлянул в кулак, едва не поперхнувшись табачным дымом.
- Экая ты язва, Бася. Так и норовишь уколоть. По мне, так хоть голая ходи, только, что люди скажут, когда племянница пана Бжезинского в обносках в местечке появится. С подолом коротким в костел пойдешь?! Тебе на восемнадцатый годок перекинулось, а ума не прибавилось. Ищешь во всем только злой умысел.
-Тебя пани Эльжбета загрызет, - смягчился голосок Баси.
- Не загрызет. Ее сундучок при ней останется, а у меня свои капиталы имеются,- пан Матэуш хитро подмигнул. – Будет у тебя приданое, Бася. Не уж то я зря все годы на графа горбатился. Я тебе такого шляхтича найду, что все местечковые паненки и их мамки от зависти лопнут. А не люб будет - другого сыщем. Я тебя, дочка, неволить не буду. Хочу, чтоб мужа по душе себе выбрала, счастье чтоб увидела в жизни. Я за тебя Деве Марии каждую ночку молюсь.
От слов дядьки Бася поморщилась, отвернула лицо в сторону, чтоб ни дай бог не разглядел в лунном свете выражение недовольства, мелькнувшее тенью на нем. Не хотела она замуж. Но как сказать ему об этом, чтобы не обидеть, не знала. Только освободившись от из монастырской муштры, она не желала менять одну тюрьму на другую. И любви не хотела. Вспомнила, как били монашки по ладоням розгами за ветку сирени, как стыдили при всех, как сидела одна в маленькой комнате под замком, неделю ложку держать не могла от боли в руках…
Она посмотрела на тонкие рубцы на пальцах, что остались после публичного наказания в тех местах, где кожа, не выдержав ударов, лопнула. Медленно сжала руки в кулачки, проверила – шрамы еще болели, а вот душа, похоже – нет. В груди, где когда-то все трепетало от радостного предвкушения чуда, стало спокойно. И этот покой, выстраданный через каждый удар розги, через каждую капельку крови, ей не хотелось нарушать. Монашки, давшие обед любви к богу, давно забыли о любви земной. Единственный урок, который усвоила она после порки, тот, что любовь к мужчине несет страдания, боль и слезы.
- Ты не обижайся, душа моя, на пани Эльжбету,- мягко гудел голос дядьки в ночной тиши. Видя задумчивое выражение на миленьком девчачьем личике, он думал, что ее расстроили злые слова жены, сказанные за столом. – Она сегодня сама не своя после того, как панич напакостил.
Слова пана Матэуша о молодом Яновском отозвались в голове Баси тревожными колокольчиками. Она совсем забыла о своем позоре, предавшись грустным воспоминаниям, и вот теперь реальность жестоко напомнила о себе, вторгшись в сознание голосом дядьки.
- А что Яновский? Зачем приезжал? – спросила она как между прочим, теребя в руках бахрому шали.- По делу?
Ответ она узнала еще раннее у Марыси, но хотела услышать его еще раз от пана Матэуша.
- Какое там дело, - махнул рукой раздраженно дядька. - Опять напился, дурак, и, давай, на коне скакать. Не доведет его до добра горькая. Или сопьётся пан Станислав совсем, или шею себе сломает. Жалко мне его, добрый хлопец был, пока не вернулся из Парижу.
Предположение, что мужчина под ее окном был не совсем трезв, подтвердилось. Оставалось верить, что к завтрашнему утру он проспится и даже не вспомнит, где был и что видел. Робкая надежда на такого рода исход для себя, заставила Басю воспрянуть духом. К ней снова вернулось хорошее настроение.
- И что же в нашей глуши забыл ясновельможный пан?- прощебетала Бася.
- Две недели уж как приехали семейством: пан Болеслав и пани Гелена, дочка их панна Юлия, и сын младший Станислав. На днях пан Михал с жонкой прибудет. Гостей привезут из Варшавы. От мне и работы прибавится, – от скорбного вздоха пана Матэуша сердце Баси замерло.
- Что!? – спросила она тихо. – Умер у них кто?
-Тьфу ты! – воскликнул дядька. – Придумала ж такое. Заречины у них. Пана Станислава женить надумали.
- А! Вот оно что, - разочаровано протянула Бася. Значит с гостями приедет будущая невеста, предположила она.