Мне не сразу удалось заметить странности в окружавшей меня толще камня. Что пол, по которому я шёл — слишком ровный, а стены то тут, то там подозрительно прямоугольные. Только когда за очередным поворотом свет факела выхватил из темноты огромный кусок каменной кладки, покрытый каким-то странным, непонятным, но очень завораживающим рисунком, до меня наконец дошло — это место не было изначально пещерой.
Более того, коснувшись стены рукой, я понял, почему в пещере посреди холодных гор, где царствовал пронизывающий всё и вся ледяной ветер, оказалась так неожиданно тепло. Материал, использовавшийся для строительства этого места, грел, конечно, не как современная батарея зимой, но всё равно неплохо. Дальше же тепло распространялось по остальной пещере, создавая тем самым весьма комфортные условия, особенно на фоне всего остального.
В переплетении линий на стене, которые находились передо мной, чувствовалась невероятная древность. Чем больше я на них смотрел, тем отчётливее понимал, что это — история, древняя настолько, что это было, наверное, последнее место в мире, где получилось бы узнать хотя бы её обрывки.
«Не последним», — вдруг вспомнилось мне. — «В снах я и Ноа были в похожем месте, только располагалась та пещера совсем в другой части гор».
К сожалению, как и в прошлый раз, понять, что именно здесь рассказывалось, уже не представлялось возможным. Время не пощадило это место. К тому же прямо в центре рисунка имелся след от пули.
«Кому вообще взбрело в голову тут стрелять?» — вряд ли мне кто-то мог ответить на этот или другие мои вопросы.
Оставалось лишь довольствоваться ощущением тягучей древности. Ещё немного поглядев на переплетение линий, я отправился дальше. Долго идти не пришлось — это фактически был конец пути: чуть дальше случился обвал, и пройти стало невозможно.
На моё счастье, источник, который упоминал Кейл, не пострадал, заодно стало понятно, почему он выбрал такое странное слово, а не просто «ручей» или «озеро». В явно искусственной нише в стене находился небольшой, хитросделанный бассейн, в который стекала вода откуда-то из толщи камня.
Мне оставалось только удивиться мастерству строителей и понадеяться, что данная вода не стирала память, а поблизости не будет шестилапых.
— Что это за место? — спросил я у Кейла по возвращению без особой надежды на внятный ответ.
— Никто не знает и уже, видимо, никогда не узнает, — не отвлекаясь от процесса приготовления сухарей, который больше напоминал работу скульптора, с явной скорбью в голосе ответил Ресс. — Раньше пещера была длинней, а та стена с рисунком не единственной, но пару лет назад случился тот обвал и остался только этот кусок.
— Неужели нет, архи… кхм, людей, которым было бы интересно узнать, что здесь находилось раньше? — удивился я.
— Кому какое до него дело? — Кейл изобразил презрение. — Как может сравниться рисунок с историей в несколько тысяч лет, с Рейландом Рором, который сжёг очередной город.
Мне показалось это замечание как минимум несправедливым:
— Одно не отменяет другого!
— Вы, видно, не из этих мест, — усмехнулся Ресс. — Здесь отменяет. Сотни, тысячи глупцов находят время впустую сражаться, но не могут уделить пяти минут на то, чтобы перерисовать, если не для себя, так хоть для потомков рисунок со стены.
Мне хотелось ответить что-нибудь колкое на эту тему, но почему-то ничего не лезло в голову. Пришлось взять свой сухарь, запить его коктейлем из дигидрогена монооксида и пойти спать.
От новых снов уже меньше пахло гарью, хотя запах чего-то палёного всё равно витал где-то неподалёку.
«Сны указывают путь»
Чтение нового выпуска «Вестника войны» вызвало у меня беспредельное возмущение:
— Ну как можно было придумать такой отвратительный слоган? Это же просто смешно. Звучит не как кампания против меня, а словно они объявили войну лесным обитателям. «Дикого зверя — в клетку», ха!
Я терпеливо относился к заголовкам, где меня обвиняли во всех смертных грехах — люди просто не понимали, что они теряют, отказываясь, например, от лени или обжорства. Оскорбления? — да сколько угодно. Как же без них узнать, в каком направлении тебе ещё есть куда расти. От карикатур на себя я и вовсе был в полном восторге. Вот уже где фантазия авторов разыгралась на полную, один сюжет лучше другого: Рейланда Рора съедала гигантская сова. Сова нападала на валяющегося в грязи тигра. Тигра загоняли факелами в клетку. Тигр злобно рычал на дрожащих от страха капралов…
Однако моим личным фаворитом оказался комикс, где Рейланда Рора представили в виде гигантского осьминога, который своими тентаклями наползал на Тофхельм.
Я было хотел даже написать в редакцию и попросить поделиться источником вдохновения, но передумал. Ещё чего доброго люди, рисовавшие это, слезут со своих наркотиков, и что мне тогда читать? Тысячное по счёту обвинение в насилии?
И тут такой подлый удар в спину от людей, которые ещё вчера сияли оригинальностью — дурацкий слоган, кошмар маркетолога наяву.
— Уверена, они не хотели вас оскорбить… — Миюми, принёсшая мне эту газету, запнулась. — Ну, в смысле так оскорбить, ну, то есть хотели, но по-другому, а вышло как есть… то есть…
Чтобы мой мозг не свернулся в вывернутый бублик, пришлось незамедлительно остановить её поток сознания:
— Да, спасибо, я понял.
Причина такого моего интереса к бульварной прессе была тривиальной — мне стало скучно. Дело в том, что продвигались в глубь Тофхельма мы исключительно на карикатурах. Одолев этот проклятый серпантин, очередную армию «лунных» и перевал, который они защищали, мы вырвались на оперативный простор и сразу остановились.
Причина банальна: непогода. Последние несколько дней наблюдалась следующая картина: стоило солнцу показаться из-за горизонта, как на него с криком: «э-э-э, ссышь, чё ты такое яркое?!» налетали серые тучи и принимались нещадно поливать землю под собой.
Пару часов ещё можно было двигаться, благо, хоть по ночам не лило, и дороги успевали слегка подсохнуть. Однако, спустя два максимум три часа после рассвета лафа заканчивалась, и в грязище начинало вязнуть буквально всё: люди, припасы, низко летящие птицы.
Приходилось вставать лагерем и ждать, пока распогодится. Чаще всего последнее случалось не раньше вечера, когда смысла сворачивать лагерь и двигаться в путь уже никакого не было. Нет, я, конечно, попробовал как-то двигаться ночью после очередного ливня. Получившиеся из моих солдат дерьмодемоны долго ещё будут сниться мне в кошмарах.
В «Вестнике» писали, мол, лейтенант Распутица играл мне на руку и мешал «лунным» собрать силы, но, честное слово, служи этот подонок у меня взаправду, я бы лично расстрелял его из пушки картечью в упор.
Будто мало мне бед, из тумана неизвестного вылезло, пожалуй, худшее, что со мной случалось в этом мирке — игры в карты. Без моего ведома в армии от скуки и ничегонеделания выросла целая раковая опухоль, называвшаяся «офицерский клуб», члены которого собирались в свободное время, коего было навалом, и проводили несколько часов кряду играя.
Более заунывное действо сложно даже представить. Кучка взрослых мужиков несколько часов сплетничала обо всём вокруг, неторопливо перебрасываясь картишками. Даже такой разгильдяй как Эльт, стоило ему сесть за стол, словно под воздействием магии превращался в какого-то медлительного, склеротичного пенсионера. И ведь требовалось туда ходить — только так можно было избежать перемывания своих костей.
Вполне вероятно, эти посиделки проходили бы куда веселее, будь у нас хоть капля чего-то алкогольного, но дело в том, что мою армию поразил недуг под страшным названием «трезвость». Он вытворял с людьми невообразимое: вынуждал работать, улучшал запах изо рта и связность речи. Иначе говоря, у нас закончился алкоголь, а попытки бодяжить самогон из чего есть пока результата не возымели.
Ситуацию усугублял тот факт, что в зависимости от того, сколько человек сидело за столом, столько существовало наборов правил. Пока Эльт рубился в вариацию «Дурака», Леон собирал местные покерные комбинации, а Ноктим пытался не перебрать больше двадцати двадцати двух. Объединяло их одно — играли во всё это они просто отвратительно!