Оксана положила кашу в две тарелки, сдобрила топленым маслом, посыпала сахаром и села за стол. Ели молча, каждый погруженный в свои мысли.
Наконец, Никола отодвинул пустую тарелку и встал.
– Как соберешься идти, зайдешь ко мне в кузницу и предупредишь. Без моего ведома не вздумай и шагу за ворота ступить – накажу. Надеюсь, ума тебе хватит, Оксана, не играться с огнем.
Он поцеловал ее в щеку и вышел, оставив одну с ворохом дел и в растрепанных чувствах.
Глава 14
Оксана долго просидела на кухне, глядя в одну точку. Хрупкая надежда, что она теперь не только хозяйка дома, но и хозяйка самого кузнеца, рассыпалась на мелкие осколочки и больно ранила. Все не так, как ей виделось. Это она – его собственность, игрушка, с которой ему нравится забавляться, заложница в четырех стенах.
Кузнец неспроста не хочет, чтобы она за ворота выходила. Он боится, что она еще сильнее захочет вырваться из супружеских оков и сбежать. Только Оксане для этого и дом покидать не нужно – она и так мечтает об этом, особенно в те моменты, когда он прикасается к ней и лезет со своей любовью.
Она убрала со стола, перемыла посуду и полезла в погреб за мясом и картошкой. Чем быстрее обед приготовит и порядок наведет, тем раньше сможет уйти и вздохнуть воздухом свободы. Порубив мясо на кривые куски, она бросила его в жаровню, добавила лук с морковкой, постругала картошку тонкими брусками, как делала всегда мать, и взялась за веник.
Потом протерла пол влажной тряпкой, застелила супружескую постель, расправив мятые после утреннего соития простыни, сложила чистую посуду по местам и начала собираться. Мысли ее были далеко отсюда, на родном сеновале в окружении подружки и сестры, и ей не терпелось поскорее пожаловаться им о своей тяжелой доле, предупредить, чтобы бились за свое счастье всеми силами и не соглашались на страшную участь – жить с нелюбимым мужем.
Картошка с мясом потушились, она бросила в жаровню несколько листочков лаврушки, сдобрила перцем и положила большую порцию в алюминиевую чашку, чтобы отнести в кузницу. За хлеб она так и не принялась, решив, что спросит рецепт у матери, чтобы продукты зря не переводить.
Заперев дом, Оксана пошла в кузницу.
Кузница стояла немного в стороне от дома – крепкая, сложенная из тесаного бруса, с высокой крышей и широким дымоходом, из которого вечно вился густой, жирный дым. Воздух вокруг был горячий даже в прохладный день: земля под ногами будто хранила тепло раскаленного железа, а ветер доносил запах угля, пота и огня – резкий, мужской, неумолимый.
Оксана подошла осторожно, держа в руках миску с едой, завернутую в чистое полотенце. Она еще издали услышала звон – глухой, мощный. Каждый раз, когда молот падал на наковальню, казалось, будто сама тишина вздрагивает и прячется за деревья.
Она заглянула внутрь через приоткрытую дверь. Свет проникал сквозь щели в стенах и пыльное окно, выхватывая из полумрака фигуру Николы. Он стоял спиной к ней, обнаженный по пояс, с широкой, мускулистой спиной, покрытой потом и сажей. Его движения были точны, уверены – ни единого лишнего жеста. Он брал раскаленную полосу железа клещами, вытаскивал из горна, и каждый удар молота по металлу звучал как приговор или молитва — Оксана не могла понять, на что больше это было похоже.
Пламя отразилось в его глазах, когда он на миг повернул голову, проверяя цвет покрасневшего клинка. Лицо его было сосредоточенным, почти спокойным – совсем не таким, как дома, когда он говорил с ней тяжелым голосом и смотрел так, будто видел все, даже то, что она старалась скрыть. Здесь, в кузнице, он был другим: не хозяином, не мужем, а творцом. Железо слушалось его, огонь служил ему, и даже тени в углу будто кланялись.
Оксана замерла на пороге, не решаясь войти. Ей вдруг стало стыдно – не за себя, а за то, что осмелилась подглядывать за чем-то столь личным. Это было не просто ремесло. Это была его суть.
– Заходи, – не оборачиваясь, сказал он. Голос прозвучал мягче, чем она ожидала. – Обед принесла?
Она кивнула, хотя он не видел, и сделала шаг внутрь. Пахло смолой, маслом и чем-то резким.
Никола опустил молот, протер лицо тыльной стороной ладони и подошел к ней. На его груди блестели капли пота, волосы прилипли ко лбу. Он взял миску и кивнул.