Чужеземец проводит несколько раз ладонью по лбу и макушке Шурги, и тот проваливается в полузабытье. Вот только лекарь из него не слишком хороший, потому что Шурги все-равно слышит, чувствует, что вокруг него происходит. А еще бабка у Шурги — зиндарийка, забавы ради, часто говорила с дочкой и внуками на своем языке. Может, и не все слова чужого языка запомнил Шурги, но о чем говорят возле него, понимает. Эта… переодетая парнем, протянула чужеродцу хлеб с куском варенного мяса. Тот долго на него смотрел, словно оценивая — не отравит ли? Но потом все-таки взял. Силы-то восстанавливать надо. Да и Шурги он обещал лишнюю боль забрать. А он из тех, кто слова в колодец не бросает. Так что пусть ест, силы восстанавливает. Эта… села поодаль него, уперла подбородок в колени, а злой взгляд в землю, опять начала свой оговор.
- Почему ты лечишь его? Зачем отдаешь ему свою Силу? Он ведь норуландец! Они все убийцы, а ты лечишь его!
Видно, проняла-таки, мужика до самой печенки. Чужеродец закрыл глаза, оперся спиной о ствол и заговорил тихо и скучно, как урок нерадивому чаду.
- Он не убийца. Ни он, ни его отец, ни тот парень, не были не только убийцами, но и солдатами. Никто из них не имеет отношения к гибели твоего поселка.
- Откуда ты знаешь?
- Они не были солдатами. Даже если их шан в чем-то виноват, то им с ним тоже нелегко живется.
- Все они одинаковы.
- Все? Скажи, а зиндарийцы тоже все одинаковы? Разве можно так говорить о целом народе? По тебе можно о всех зиндарийских девушках судить?
- Мы — разные! А они, вон — даже с лица все одинаковы!
- Ну да, чернявые и синеглазые.
- Вот!
- Совсем недавно я и о зиндарийцах так думал — одинаковые, красноволосые и зеленоглазые. Да и сама ты, признайся, давно ли саккарцев различать научилась?
Так чужеземец, стало быть, из Саккара. Вон они там какие. А эта… давит каблуком землю, шипит сквозь зубы:
- Все равно. Они норуландцы, значит, убийцы.
Чужеземец тяжело вздыхает и говорит с такой болью в голосе, словно у него самого рана, и посильней, чем у Шурги.
- Знаешь, Кати, я ведь думал, надеялся, что твоей рукой колдун управлял. Он ведь сказал, что никто из сбежавших не доживет и до полудня. Думал, ты под его чародейство попала. Ждал — опомнишься, раскаешься. А ты твердишь со злым упрямством, что имела право отнять жизни невиновных людей. Откуда у тебя это право? Кто дал тебе его? Разве ты единственная, кто потеряла близких? И как ты определишь — сколько жизней достаточно, чтобы залечить твою рану?
Эта… вскочила, уставилась злыми глазищами на чужеземца.
- А ты сам! Разве ты не убивать норуландцев сюда приехал?
- Нет!! Я приехал помочь вам отразить чужое вторжение. А убивать невинных я не буду. И никто из саккарцев не будет. Когда ты убиваешь невиновных, ты сама даешь их родственникам право на мщение. Разве их боль будет меньше твоей? Но тогда эти смерти никогда не прекратятся.
Эта… топнула ногой, убежала. А чужеродец придвинулся к Шурги, заговорил, растирая руки:
- Эх, парень, прости, не уследил я за ней. И то сказать — всю семью враз потеряла, да не оказалось рядом с ней никого, кто сумел бы ее боль перевести в тихое тление. А сама она только раздувает боль, ржавым гвоздем ковыряет рану. Ей бы парня встретить, сильного, крепкого. Чтобы прижал к себе, согрел, дал выплакаться на своем плече, потихоньку направил мысли в другую сторону. Только как ее приголубить, такую колючку? Ты прости ее, Шурги, если сможешь. А не сможешь — хотя бы сам не стань таким.
Когда Шурги второй раз открывает глаза — солнце уже собралось к западу. Сделав несколько глубоких вдохов, Шурги садится. А ведь и правда, забрал боль чужеродец, как и обещал. Услышав, как зашевелился Шурги, чужеродец тоже подхватился, сел, захлопал глазами.
- Ты как, парень?
- Хорошо. Почти. Немного болит при резких движениях, но я перетерплю.
- Молодец. Тогда давай прощаться.
Чужеродец вдруг скинул свою жилетку, натянутую на голое тело, ковырнул ножом мех и выкатил на ладонь пять зиндарийских серебрушек. Вложил их все в ладонь Шурги.