Ужин у рабов оказался намного более скудным, чем обед. Толстый кусок хлеба и жидкий кофе, без капли молока. Да еще и под надзором высокого сухопарого норуланца, с арапником за поясом. Пока рабы ели, тот вертел в руках карточную колоду, мастерски тасуя и перекидывая ее из руки в руку. Когда ближайший к нему раб поставил пустую чашку на стол, норуландец сунул колоду в рукав, вышел на аллею.
- Встали! Построились! Пошли!
Кати пришлось пристроиться в колонну, хотя окружение живых кукол вызывало в ней цепенящий страх. Когда колонна кукол подошла к наспех сбитому сараю, норуландец распахнул дверь и прикрикнул:
- И поплотнее укладываться! Пошли!
Кати со все растущим ужасом наблюдала, как люди-куклы проходят в сарай и падают ничком на солому, замирая без движения, будто умирая по приказу норуландца. Она топталась на месте, не находя в себе сил войти в сарай. Казалось, как только она переступит через порог, тоже превратится в такую же бездушную куклу, умирающую на ночь и воскресающую на утро.
Норуландец поднял голову, осмотрел Кати с ног до головы, злорадно осклабился.
- Эй, птенчик! А ты видать, не из просветленных будешь! И как же ты сюда затесался?
- Шан Чшумчи, - единственное, что смогла выдавить из себя Кати. От страха голос у нее охрип, спасая от подозрений в неподходящей половой принадлежности.
- А! Трусливый шан прислал рабов в знак смирения! Ладно, пошли, черные рабы не здесь ночуют.
Хлопнув дверью, даже не потрудившись ее как следует прикрыть, норуландец направился к противоположной стороне лагеря, разговаривая, практически, сам с собой по дороге.
- Тагментаху он столько же рабов послал? Молчишь? Ну да, откуда тебе знать. А здесь вас сколько? Что, совсем считать не умеешь? Вот бестолочь! Ладно, завтра Хормыш разберется с вами.
Кати плелась за ним, не зная, благодарить или проклинать свою Долю.
Сарай для живых рабов внешне ничем не отличался от прежнего. Кати вошла в него с группой из шести алаварцев, пригнанных другим норуланцем. На этот раз дверь в сарай плотно закрыли на засов, да и на засов навесили какой-то артефакт. Все. Теперь отсюда не сбежать. А завтра норуландцы быстро разберутся, кто она такая и все предыдущие страхи покажутся ей детским лепетом. И зачем она потащилась за этим странным саккарцем? Надо было расстаться с ним, как только они переправились через реку. Сколько раз она уже была на этом берегу, наблюдая издалека за поселениями норуландцев и выискивая отца и братьев, и ни разу не попалась! Да еще так глупо! Ну зачем понесло саккарца рассматривать этот лагерь? Да, он новый, да, здесь полно солдат, ну и что? Он же далеко от зиндарийской границы — почти дневной переход. Какое дело саккарцу до лагеря зиндарийцев, если он не собирается их убивать? Как он вообще собирается воевать с ними, если готов отдать все свои силы почти убитому норуландцу?
Кати поежилась — того, первого парня, она убила почти нечаянно, от страха. Она притаилась в кустах орешника, сжимая нож в руке и прислушиваясь к звукам сражения на опушке. Таг тогда первый раз оставил ее одну, уполз на разведку. А этот мальчишка вдруг выскочил на нее из зарослей папоротника. И Кати его ударила. В грудь ножом. А потом еще и еще. Пока он не затих совсем. А потом долго и тщательно вытирала нож и руки об его одежду, уговаривая себя, что он враг, и заслужил смерть. Это месть им, норуландцам за ее семью, за обезлюдивший поселок. Раздавшийся на опушке страшный грохот почему-то не испугал Кати, а только придал ей сил и уверенности в своей правоте. Следующие два ножа она бросила спокойно, прицельно, совершенно уверенная в своей правоте. Но этот глупый саккарец назвал ее убийцей невиновных. Кто невиновен, норуландцы? А как же её поселок? Как же её отец и братья? Где они сейчас? Саккарец вылечил норуландского парня, трижды отдавая ему всю свою Силу, не беспокоясь о том, что сам становится беспомощным, словно новорожденный младенец. Зачем? Он отдал ему не только свою Силу, но и деньги, что Рас дал на выкуп ее родных, если повезёт. И что теперь? Ни денег, ни самого Тага, а она заперта в сарае, и что будет завтра — даже думать страшно.