И вот коридорный Ванька своим напоминанием испортил настроение. Заказ подвигался туго: из 48 портретов было написано-лишь семь, а "Тарасов и сыновья" каждый день присылали спрашивать, не готов ли о. Иоанн Кронштадтский и страшно торопили: архиерей намеревался ехать по епархии, и купец Тарасов хотел, чтобы архипастырь застал портреты па месте, на стенках, и лишний раз вспомнил о купце Тарасове и его богоугодных делах.
Недовольный и злой, Евгений Алексеевич ходил по комнате, предвкушая неприятную перспективу бросить творческую работу и приняться за мазню портретов, как дверь с шумом распахнулась и в комнату влетел в пальто, шапке и калошах бывший студент Ерошин.
-- Осужден! -- мрачно произнес он и, сбросив шапку на диван с продавленным сиденьем, сел на стул, где лежал загрунтованный холст в рамке, приготовленный для восьмого портрета и еще не совсем просохший.
-- Нельзя! Штаны испортишь! -- испуганно вскрикнул Евгений Алексеевич, схватив гостя за руку и стаскивая со стула.
-- Год тюрьмы и 3.000 франков штрафа! -- сказал так же мрачно Ерошин, очищая рукою свой костюм.
-- Есть телеграмма?
-- Есть. Это черт знает что! Золя осужден! -- еще раз произнес Ерошин и стал снимать пальто и калоши. Снимая их, он мычал что-то про полковника Пикара и генерала Мерсье и, должно быть, ругал их обоих, потому что одна из снятых Брошиным калош отлетела далеко в сторону.
-- Однако, господин, вы мне всю комнату испакостили... Не мешало бы сперва снимать калоши у порога, а потом уж разгуливать.
-- Буржуазия все пропитала своим вонючим ядом, и всесильный капитал поработил и liberte, и egalito... и все эти хорошие слова... Ты чай пил?
-- Пил. Но могу и тебя напоить, если хочешь.
-- С хлебом?
-- С хлебом.
-- Может быть, и с колбасой?
-- Да ты, братец, кажется, не с того конца начал? Колбаса есть.
-- Я не откажусь и от чая.
Евгений Алексеевич долго звал коридорного, но все было тихо в номерах. Вышел, наконец, в коридор Ерошин и зычным голосом проревел:
-- Кори-дор-ный! Са-мо-вар!
Они сидели за самоваром и говорили о Золя, о буржуазии, об антисемитах, при чем Ерошин ухитрялся одновременно говорить, есть колбасу, курить и пить чай.
-- Ну, как твой "Крючник"?
-- Плохо. Ванька назвал моего "Крючника" рылом... И, действительно, выходит, рыло, а не идея...
-- Потому, брат, что ты со своим рылом в калашный ряд сунулся. Малевал бы себе "патреты" с сродственников, благо народ денежный... А кончил ли 48-го?
-- Где там! -- сказал, махнув рукою, Евгений Алексеевич, -- только семь готово. Значит, еще со-рок один!.. Страшно подумать...
-- Хочешь помогу?
-- Куда тебе. Разве палитру да кисти мыть будешь?
-- Невежда. Я тебе дам идею, т. е. такую вещь, которая в твоей лохматой башке еще не заводилась.
-- А мой "Крючник"?..
-- Старо. Перифраза Гаршинского "Глухаря"... Значит, не только твоя картина, но и сам-то ты обезьяна... Нет, я тебе в самом деле дам совет, как окончить заказ в два дня... Слушай, голова с мозгом!
И Ерошин изложил свою идею. Он посоветовал Евгению Алексеевичу сделать по готовому уже портрету несколько картонных трафаретов и, накладывая их по очереди на загрунтованное полотно, мазать разными красками, а потом отделывать мазками.
-- Таким образом и ты перейдешь от ручного, способа производства к машинному, -- закончил Ерошин, поедая остатки колбасы.
-- А ведь твоим советом, ей-Богу, можно воспользоваться...
-- Конечно! Говорил -- дам идею! А покудова брось все, и пойдем к Силину. Там только тебя не хватает. Содом идет... Софья Ильинична и Силин поссорились из-за Франции... Софья Ильинична ставит политику впереди всяких других факторов, а Силин (знаешь, как он всегда) тихо, ровно, логично и зло разрушал все траншеи Софьи Ильиничны и, когда она увидала, что последняя позиция захвачена, -- сказала: "я с вами не желаю говорить. Вы переходите на личности"...
VI.
Евгений Алексеевич был младшим из сыновей купца Тарасова. Он не оправдал надежд родителей и оказался прохвостом или социалистом, -- как называл его отец, в сознании которого эти два понятия сливались в одно цельное, законченное представление. Мать жалела Евгешу и называла его непутевым: материнское, сердце болело за сына и содрогалась от ужаса, когда отец ругал Евгешу социалистом.