Вот в эти-то сумеречные годы, с одними воспоминаниями и с полной безнадежностью впереди, потухла вера, погас порыв, исчезла непосредственность чувства, зародилось сомнение...
Украдкой счастие сокрылось,
Изменой знание ушло,
И черной тучей обложилось
Священной истины чело...
Разъедающий скептицизм сменил слепую веру в душу прокралась апатия... Все старое было изжито и шаталось под ударами разрушительного скептицизма и под напором новых веяний русской жизни, вырождаясь в упорный и неповоротливый педантизм. Все эти шаблонные фразы об общине, артели, сектантстве, как главных факторах грядущего прогресса, потеряли в глазах Силина всякую ценность, а передовые статьи на ту же тему, писанные, как писал Евгений Алексеевич о. Иоанна, по трафарету, приводили его в унылое и раздражительное настроение. Все это, как было и писалось двадцать лет тому назад, так и застыло и производило на Силина впечатление назойливого мотива, который неотвязно преследует иногда человека, как тот ни старается выкинуть этот мотив из головы...
Потом появилось так называемое новое направление. Новое оно было лишь в том смысле, что представители его не видели новых путей для шествия родного прогресса, утверждая, что он пошел по старой избитой дорожке капитализма, а потому иначе разрешали и вопросы "что делать" и "как делать". Это новое направление разбудило вяло тосковавший в бездействии ум интеллигенции. Старики, ревниво оберегавшие свое мировоззрение от всяких "новых слов", не узнали своих друзей и ударили тревогу, -- и вышло то, что в русской жизни выходило уже не раз: честные люди стали мешать друг друга с грязью, пускать друг в друга стрелы остроумия и картечь насмешек и в озлоблении сопричислять противников к лику мракобествующих. А эти мракобествующие радовались и читали отходную всяким направлениям, кроме своего собственного.
Силин стоял в стороне и смотрел холодным взором скептика на эту грызню интеллигенции. Как человек, которого жизнь обманула, как сказка, он был неспособен уже беззаветно увлекаться и верить, и порой, когда дух сомнения мутил его душу, начинал все опровергать, все разрушать и над всем смеяться: и над народниками, и над марксистами, называя и тех, и других мечтателями...
Время тянулось медленно. В голове Силина бродили мысли и думы, беспорядочно толкаясь, опережая друг друга и сливаясь, как носятся по небу в серый осенний день несуразные тучи. Часы в коридоре громко стукали маятником, и этот стук как-то странно громко звучал над ухом Силина, словно напоминал о том, что время уходит, года мчатся, жизнь убегает...
X.
-- Ага!
Силин открыл и вскинул глаза на дверь: там стоял Ерошин.
Этот запыхавшийся юноша, полный какой-то клокочущей энергии, решимости и серьезности, казался ему всегда немного смешным, вызывал улыбку, хорошую улыбку старого человека, которому хочется расцеловать милого ребенка, изображающего взрослого... Столько юношеской веры в торжество правды, столько пыла в любви и ненависти и столько непосредственности в выражении гнева и радости! Человек едет чуть не к северному полюсу, не имеет гроша в кармане, и хоть бы тень раздумья!..
-- Ни копеечки. Дайте-ка папироску! -- скороговоркой произнес Ерошин.
-- Деньги есть. Евгений Алексеевич достал вам 75 рублей и тулуп, -- раскрывая портсигар, сообщил Силин.
-- Есть? 75? -- радостно воскликнул Ерошин и, не дождавшись ответа, схватил Силина в охапку и стал поднимать на воздух.
-- Постойте! Оставьте же! Не люблю! -- отстраняя юношу, заворчал Силин, -- эка сколько у вас ребячества!
-- И тулуп есть? Где он ненаглядный?
-- Вон, за диваном!
Ерошин кинулся за диван, вытащил груду овечьей шерсти, развернул и крикнул "браво".
-- Тулупище-то. Да теперь хоть в полярную экспедицию!
Ерошин надел огромный тулуп, потонул в нем с головы до ног и начал прохаживаться по комнате.
-- Отлично. Теперь я -- ваш!
-- Где вы пропадали? -- удивленно посматривая на этого неунывающего интеллигента, спросил Силин.
-- У Саши был...