-- А... а... прекрасно! Недоглядка! У вас скоро по недоглядке начнут печатать прокламации, пасквили на меня... Я должен буду сообщить в главное управление по делам печати...
-- Как вам будет угодно, -- смиренно ответил Борис Дмитриевич и этим только сильнее раздражил генерала.
-- Угодно! Угодно, чтобы вы оставили редакторское кресло. Вы, милостивый государь, не на своем месте. Больше вы мне не нужны...
Наталья Дмитриевна стояла в соседней с кабинетом мужа комнате и с улыбкой удовольствия слушала эту распеканцию. Когда генерал, красный, взволнованный, вышел из кабинета, чтобы пройти в столовую и выпить стакан воды, Наталья Дмитриевна обвила его полную шею руками и поцеловала в лоб.
-- Хорошо! Вы мне нравитесь...
-- Постой, Наташа, пусти!.. Я не могу вздохнуть... Уф! Страшно взволновался... Удивительные господа: как только немного распустишь вожжи -- кончено! Я ему говорю, что так нельзя, а он мне: "как вам будет угодно"...
Они пришли в столовую и сели. Генерал налил стакан воды и жадными глотками стал пить, показывая свой мясистый подбородок.
-- У меня была сейчас Ольга Семеновна... Она просто убита этим оскорблением... К ним в квартиру лезут татары, жиды и требуют показать пальто на красной подкладке. Пришлось поставить людей у всех дверей...
-- Этакое безобразие! -- прохрипел генерал.
-- И надо проучить. Закрой "Вестник"! Что с ними церемониться? Ты можешь закрыть?
-- Это уж... крайности... Могу, конечно... но неудобно. Во всяком случае Сорокин не на своем месте...
Так началось.
Борис Дмитриевич ездил искать опоры к голове Картошкину, к Волчанскому, к Елене Михайловне и еще к одной опереточной примадонне, Семирамидиной, которая, по окончании зимнего сезона, осталась пожить в N-ске и которая, как говорили в городе, пользовалась большим вниманием его превосходительства... Борис Дмитриевич понимал, что было бы всего вернее обратиться к покровительству Натальи Дмитриевны, но заявиться к ней после такого приема, какой был ему оказан генералом, Борис Дмитриевич не решился...
Все дамы обещали ему содействие, особенно же примадонна Семирамидина, об игре и голосе которой "Вестник" всегда отзывался с большой похвалою, -- и Борис Дмитриевич немного успокоился и стал было приходить в свое обычное игривое настроение... Как вдруг -- новый удар и удар с той стороны, которая оказалась наиболее чувствительной...
Занятый умиротворением генерала, Борис Дмитриевич не мог уже внимательно уходить в чтение сводки номера и пробегал ее поверхностно, обращая главным образом внимание на злополучные объявления, откуда раздался первый гром... А между тем новый удар последовал совсем не оттуда...
Репортер подсунул в хронику заметку петитом "Нечто о собаках". В этой заметке сообщалось, что в городе масса бродячих собак и что собаколовы стоят не на высоте своего призвания: собак, со значками уплаченного налога ловят, а собак без этих значков, оставляют часто на свободе...
Пробежав начало заметки, Борис Дмитриевич перешел к другой, не подозревая здесь никакой опасности, а между тем вся соль-то заметки и была всыпана репортером в конец; в подтверждение небрежности собаколовов, репортер привел факт -- указал на принадлежащего городскому голове Картошкину датского дога, который разгуливает по городу не только без собачьей медали, но даже и без намордника, за что преследуются другие собаки. "Что сей сон означает?" -- патетически восклицал репортер в последнем своем слове.
И скоро выяснилось, что означал сей сон...
Надо сказать, что городской голова Картошкин, богатый фабрикант с высшим образованием, с блеском порядочности настоящего европейского буржуа, всегда разыгрывал роль мецената гласности, свободы слова, расширения сфер самоуправления и т. д., одно время он поднимал даже вопрос о второй газете в N-ске, но дело не выгорело, ибо вопрос был найден преждевременным. К "Вестнику" Картошкин относился покровительственно, тем более, что его называли там не иначе, как нашим просвещенным лорд-мэром, а перед выборами указывали на то, что лучшего лорд-мэра город не найдет, да и нельзя желать. В критические минуты финансовых затруднений Картошкин никогда не отказывал Борису Дмитриевичу в ссуде под вексель и никогда не торопил с уплатой. Вообще это был самый видный и самый полезный из немногих друзей газеты и ее редактора.
И вот "нечто о собаках" испортило добрые отношения. В тот же день курьер городской управы сдал в редакцию письмо головы с собственноручной пометкою генерала: "напечатать в ближайшем номере без всяких сокращений". Борис Дмитриевич ездил к Картошкину в управу и на дом, но его нигде не приняли; в управе сказали, что голова -- дома, а дома сказали, что он в управе. И на другой день Борис Дмитриевич должен" был высечь себя, опубликовав письмо следующего содержания: