-- Конечно, с Максимычем интереснее...
-- Совершенно верно.
И они расходились.
Только Софья Ильинична осталась в стороне: к литературному труду она не чувствовала склонности да и не считала себя способной. В то время, как все другие сплотились, благодаря газете, в тесный кружок людей, связанных между собою ежедневным общим делом, Софья Ильинична, чуждая этому делу, осталась совершенно одинокой. На первых порах она тоже заходила в редакцию, но скоро поняла, что ей тут нечего делать: весь интерес, все разговоры вертелись по преимуществу около газеты, и то, что все остальные принимали близко и горячо к сердцу, ей было чуждо, а иногда даже просто непонятно; все здесь были заняты, торопились, горячились и часто совершенно забывали о присутствии Софьи Ильиничны... И она перестала ходить в редакцию.
Утешало Софью Ильиничну теперь одно: ей разрешили повесить вывеску... Быть может, скоро у нее будет тоже свое дело -- дело, для которого она готовилась и в которое она постарается уйти от тоски и одиночества!..
Ах, это одиночество так вырастает и так сильно гнетет в эти тихие весенние вечера и лунные ночи.
Сидя на бульваре над Волгой, лунной ночью, -- Софья Ильинична смотрит на звезды, на огоньки пароходов; прислушивается к отголоскам засыпающего города, к протяжным свисткам и к шуму колес убегающих куда-то пароходов, -- и ей становится так грустно-грустно, и хочется плакать... Как ей хотелось бы быть рядом с хорошим, добрым и близким человеком; ни на мгновение не сомневаясь в нем, доверить ему всю себя, со всеми скрытыми в тайниках сердца мыслями, душевными движениями, без боязни, что это откровение будет осквернено и поругано!.. О, как она жаждала искренности, как хотелось ей обнять этого близкого человека, выплакать на груди его свою скорбь, рассказать ему, как ей грустно, и увидеть, что этот другой человек жалеет ее!.. Но такого человека у нее не было в целом мире; никто не придет на призыв сердца, потому что некому прийти...
Долго сидит Софья Ильинична на бульваре и смотрит вперед под гору. Через реку луна бросает золотистую искрящуюся полосу. На плотах, медленно спускающихся вниз по течению, мигает огонек, оттуда доносится грустная задушевная песня... Сколько горя, искреннего горя и тоски, щемящей сердце тоски, звучит в этом напеве!..
На мгновение Софье Ильиничне кажется, что близко, с нею рядом, есть кто-то родной, жалеющий ее. Но луна прячется за легкую тучку, мечты отлетают, и Софья Ильинична видит свою одинокую фигуру на лавочке и понимает, что мужичок, растрогавший ее своей песней, -- далеко, посреди Волги, да и не подозревает этот мужичок, что его песня растрогала какую-то ноющую "жидовку", сидящую на берегу реки и роняющую никому не нужные, смешные слезы...
Жутко одной. Холод пробегает по всему телу. Софья Ильинична порывисто встает с лавочки и торопливо уходит...
XVIII.
Захар Петрович был именинник, поэтому вечером в квартире Рябчиковых собрались званные гости: квартиранты, соседи и родственники. Не были забыты, конечно, и Промотовы, которых убедительно просили прийти вечером "на чашку чая". Для Промотовых это приглашение было хуже острого ножа, но отказаться было неудобно: это обидело бы Глафиру
Ивановну до глубины души, чего вовсе не хотелось делать Промотовым.
-- Пойдем, Владимир! -- печально сказала Зинаида Петровна.
-- Пойдем. Ничего не поделаешь...
И часов в девять вечера Промотовы, повесив головы, отправились в гости.
-- A-а! наконец-то! Поздненько изволили пожаловать, -- встретил их именинник...
-- А я уж думала, что не придете, -- укоризненно добавила Глафира Ивановна.
-- Задержала газета... Извините уж, -- промычал Владимир Николаевич.
Глафира Ивановна пошла распорядиться насчет самовара, который надо было подогреть уже в четвертый раз.
-- Никогда не соберутся сразу... Десять раз подогревай самовар, десять раз садись с ними за стол и пей чай! -- ворчала она, направляясь к кухне.
-- Подогревай самовар!
-- Опять самовар?
-- Ну, да! Не слышишь?..
Кухарка не то закряхтела, не то зашептала что-то...
В зале, за двумя ломберными столами, играли в карты: толстяк уездный исправник, Петр Трофимович Казаков; сосед домовладелец и хозяин гостиницы "Россия", купец Иван Парфенович Перетычкин; отец Герасим, знакомый нам член правления общества "Мизернкордия", и супруги Рябчиковы -- за одним столом, а за другим: секретарь акцизного управления Фома Лукич и квартирант из мезонина, мелкий акцизный чиновник Петров, оба с супругами. Один стол винтил, за другим, где сидел Перетычкин, играли в преферансик с подсидкой, потому что этот Перетычкин в винт не играл и не желал учиться: