-- И все время так?
-- Нет... Утихает... Потом замолчит...
-- Не узнала...
-- Никак у ней окошко не заперто... Вы зашли бы с улицы, да в окно посмотрели...
Силин так и сделал. Тихо растворив дверку окна, он приподнял занавеску и взглянул.
Софья Ильинична лежала на постели ничком, растрепанная и истерзанная. Ее черные волосы беспорядочно раскидались по подушке, одна нога была необута. Она крепко впилась кистями рук в подушки и застыла.
Делать было нечего. Не оставалось сомнения, что Дарья Игнатьевна права...
-- Вы куда же, батюшка? -- окрикнула Дарья Игнатьевна, заметив намерение Силина удалиться.
-- Что ж я сделаю?! -- сказал тот, медленно шагая.
-- Надо послать за полицией! -- ответила Дарья Игнатьевна, разводя руками.
-- За доктором сперва надо... Полиция не вылечит...
-- Это уж не мое дело!.. Я квартиру сдаю без докторов... Это уж меня не касается.
-- Погодите, я пойду к своим... Что-нибудь устроим. Привезем доктора...
-- А когда это будет?
-- Скоро.
-- То-то! А то кто ее знает... Мне тоже несладко ночевать с сумасшедшей...
Силин пошел домой. Пока они обсуждали дело, добывали денег и искали доктора, -- Дарья Игнатьевна сбегала к приставу и, когда Силин с доктором подъехали на извозчике к воротам домика, где жила Софья Ильинична, -- они увидали здесь пеструю толпу народа, оживленно говорящую и тихо расползающуюся...
-- Увезли уж! Сейчас увезли! -- сказал им какой-то мещанин, догадавшийся, по какому делу приехали эти два господина.
-- Кровища так и хлещет! -- добавил он.
-- Как?
-- Так! Шею себе перерезала она... Ножом, перочинным ножом... И ножичек-то весь с вершок, а дыру сделала огромадную.
Доктор сказал:
-- Значит -- нечего мне делать...
-- К сожалению, нечего...
Силин приподнял шляпу и пожал доктору руку. Тот, потрясая руку Силина, очень ловко вытащил из нее скомканную рублевую бумажку и тоже приподнял шляпу. Потом он сел на извозчика и, ткнув его пальцем в спину, сказал: "пошел"...
Доктор уехал, а Силин долго стоял у домика, где жила Софья Ильинична, и смотрел на раскрытое окно с колеблющейся от ветра зеленой занавеской.
За ворота вышла Дарья Игнатьевна с деревянной табуреткой в руках. Сперва она огрызнулась на толпившихся мальчишек:
-- Чего рот разинули? Я вот позову полицию!
А потом подставила табурет к воротам и стала отдирать вывеску "Акушерка-фельдшерица"...
-- Опоздали, батюшка! -- сердито сказала она, заметив Силина, и ушла на двор.
-- Да, опоздали! -- повторил Силин, продолжая стоять в раздумье.
-- Что тут такое случилось? -- спросил какой-то господин, останавливаясь около все еще не расходившейся публики.
-- Жидовка зарезалась!
-- Отчего?
-- Деньги, что ли, она какие-то украла, говорят, а когда пристав с городовыми пришли и стали двери ломать, она взяла да и зарезалась!.. Ножичком перочинным... И ножичек-то весь с вершок!
Силин грустно ухмыльнулся и медленно пошел прочь.
ХХVII.
Прошел год.
Зима была снежная, весна дождливая, многоводная... Разлившаяся Волга затопила луговую сторону на целые десятки верст и шумела громадою своих вод, мутных и сердитых, у подножия города. Здесь кипела уже обычная приволжская жизнь: клубились дымом пароходные трубы, скрипели от ветра гигантские рули покачивающихся на волнах баржей, раздавались то и дело свистки, и шумели, выпуская пары, пароходы. По набережной копошились люди; ломовые извозчики везли тюки, мешки и бочки; на легковых -- тряслись приезжающие и отъезжающие, обложенные чемоданами, узлами, картонками и корзиночками... Здесь было шумно, суетливо и весело.
Суетился и Силин, бывший в числе отъезжающих.
Пароход уже дал два свистка, а Силин забыл купить на дорогу колбасы, чаю и сахару и летал по скрипучим сходням большими шагами с дорожною сумкою через плечо, желая выгадать две-три лишних минуты, чтобы перекинуться прощальным словом с Промотовыми и Евгением Алексеевичем, которые пришли проводить его в далекое путешествие...
Силин выхлопотал себе разрешение поехать для поправления своего здоровья за границу, на воды. Евгений Алексеевич тоже уезжал, но на другом пароходе и в другую сторону: он поступил в труппу и ехал с ней кочевать по захолустным уездным городкам.
Пароход дрожал под парами, готовый к отходу. Крючники торопились закончить нагрузку и, один за другим, ныряли под верхнюю палубу, с тюками и мешками на спинах. Капитан уже показался на мостике и орлиным взором обозрел свое судно. Раздался последний свисток, заглушивший шум на пристани, визг торговок, брань рабочих и стук подъезжающих пролеток... Началось торопливое прощание: одни грустили, другие смеялись, целовались, крестили друг друга и отирали платками глаза и носы, жали друг другу руки и просили и обещали писать...