— Это рисовала мама, — сказал Джейми, заметив мой интерес. — Она нарисовала еще несколько для лестничных пролетов, а здесь висят всего две ее работы. Она сама больше всего любила эту. — Большой грубоватый палец нежно прикоснулся к холсту, обводя виноградные лозы. — Это ручные птицы Дженни. Стоило появиться птице со сломанной ногой или крылом, кто б ее ни находил, обязательно приносил сюда. К тому времени, как Дженни ее вылечит, птица ела с ее руки. Вот этот всегда напоминал мне Иэна. — Палец прикоснулся к фазану, раскинувшему крылья, чтобы удержать равновесие, и смотрящему на хозяйку темными, обожающими глазами.
— Ты ужасен, Джейми, — рассмеялась я. — А ты здесь есть?
— О да. — Он подвел меня к противоположной стене, к окну.
Два рыжеволосых маленьких мальчика, одетых в шотландские наряды, серьезно смотрели на меня из рамы. Рядом с ними сидела огромная шотландская борзая. Должно быть, это Нэйрн, дед Брана, Джейми и его старший брат Вилли, умерший в одиннадцать лет от оспы.
Джейми было не больше двух лет, когда это нарисовали, подумала я; он стоял между колен старшего брата, положив одну руку на голову пса.
Джейми рассказывал мне о Вилли во время нашего путешествия из Леоха, ночью у костра в одиноком глене. Я вспомнила маленькую змейку, вырезанную из вишневого дерева, которую он вытащил из сумки, чтобы показать мне.
— Вилли подарил мне ее, когда мне исполнилось пять, — сказал он, ласково поглаживая причудливые извивы. Это была смешная маленькая змейка, извивающееся тело вырезано просто мастерски, а голова повернута назад, чтобы увидеть, что происходит у нее за плечом — если б у змей были плечи.
Джейми протянул мне деревянную фигурку, и я с любопытством повертела ее в руках.
— Что это здесь выцарапано? С-о-н-я. Соня?
— Это я, — смущенно опустил голову Джейми. — Такое прозвище. Ну, вроде каламбура от моего второго имени, Александр. Вилли меня так называл.
Лица на картине были очень похожи; у всех детей Фрэзеров имелось это решительное выражение лица, которое не допускало, чтобы их оценили ниже, чем они сами себя оценивали. Однако на этом портрете у Джейми еще были круглые щеки и курносый младенческий нос, а крепкий костяк его брата уже обещал, что он превратится в сильного мужчину. Это обещание осталось невыполненным…
— Ты его очень любил? — тихо спросила я, положив ему руку на плечо. Он кивнул, глядя в огонь в камине.
— О да, — произнес Джейми, слабо улыбнувшись. — Он был на пять лет старше меня, и мне казалось, что он Бог, или, по крайней мере, Христос. Везде за ним ходил, то есть везде, где он разрешал…
Джейми отвернулся и подошел к книжным полкам. Я решила, что ему нужно побыть одному, поэтому осталась на месте, глядя в окно.
С этой стороны дома я смутно видела сквозь дождевую завесу очертания каменистого холма с поросшей травой вершиной. Он напомнил мне тот волшебный холм, где я шагнула между камнями и вынырнула из кроличьей норы. Всего шесть месяцев назад. Казалось, что это произошло давным-давно.
Джейми подошел и встал со мной рядом. Он долго молчал, а я не пыталась втянуть его в разговор, думая, что он, вероятно, все еще мыслями со своим умершим братом. Но оказалось, что они уже сменились. Рассеянно глядя на дождь, Джейми отрывисто бросил:
— Я говорил тебе, что однажды назову вторую причину. Хочешь узнать?
— Причину? — глупо переспросила я. Он меня здорово удивил.
— Почему я женился на тебе.
— И это? — Не знаю, что я ожидала услышать, может, еще какие-то откровения о запутанных семейных отношениях. Но то, что он сказал, оказалось для меня своего рода потрясением.
— Потому что я хотел тебя. — Он отвернулся от окна и теперь смотрел мне в глаза. — Больше, чем я чего-нибудь когда-нибудь в своей жизни хотел, — тихо добавил он.
Онемев, я продолжала смотреть на него. Я ожидала всего, чего угодно, только не этого. Он увидел мой приоткрытый рот и легко продолжил:
— Когда я спрашивал папу, как узнать, которая женщина твоя, он отвечал, что я пойму безо всяких сомнений, когда придет время. И сомнений не было. Когда я проснулся в темноте, а ты сидела у меня на груди и всячески ругала меня за то, что я истекаю кровью, я сказал себе: «Джейми Фрэзер, хоть ты и видишь, как она выглядит, хоть она и весит, как хорошая ломовая лошадь, это та самая женщина».
Я пошла на него, и он торопливо продолжал:
— Я сказал себе: «За несколько часов она уже дважды починила тебя, парень. Поскольку жизнь среди Маккензи такова, какова есть, очень неплохо жениться на женщине, которая может остановить кровотечение и вправить сломанную кость». И еще я сказал: «Джейми, парень, если ее прикосновение так приятно на ключице, представь, каково оно будет там, пониже…» — Он нырнул за стул. — Конечно, я подумывал, что это может быть просто результатом четырех месяцев, проведенных в монастыре, без женского общества, но все же та поездка вдвоем сквозь ночь… — Он замолчал, чтобы испустить театральный вздох, удачно увернувшись и не дав мне схватить его за рукав, — с этой дивной широкой задницей, примостившейся у меня между бедер… — Он нырнул, так что мой удар по левому уху не достиг цели, а потом шагнул в сторону, и теперь между нами находился низкий столик, — и с этой твердой, как камень, головой, лупившей меня по груди… — небольшое металлическое украшение отскочило от его собственной головы и со звоном покатилось по полу, — я сказал себе… — К этому моменту Джейми так хохотал, что вынужден был делать перерывы между фразами, чтобы отдышаться, — Джейми… сказал я… хоть она и стерва-сасснек… хоть у нее и язык, как у гадюки… но с такой задницей… какая разница, что у нее ов-в-вечье л-л-лицо?
Я подставила ему подножку и обеими коленками приземлилась ему на живот. Джейми так грохнулся об пол, что затрясся весь дом.
— Ты имеешь в виду, что женился на мне по любви? — потребовала ответа я. Он вскинул брови, одновременно пытаясь вдохнуть.
— Разве… я этого… только что не сказал?
Он одной ручищей облапил мне плечи, а другую запустил под юбку, немилосердно щипая меня за ту часть тела, которую только что восхвалял.
Вернувшись, чтобы забрать корзинку для вышивания, Дженни вплыла в гостиную именно в этот момент и остановилась, с некоторым удивлением глядя на брата.
— А что это ты делаешь, Джейми, мальчик мой? — спросила она, подняв бровь.
— Занимаюсь любовью с собственной женой, — выдохнул он, хватая ртом воздух в промежутках между хихиканьем и борьбой.
— Ну, можно было выбрать более подходящее для этого место, — заявила Дженни, вскидывая и вторую бровь. — На этом полу у тебя вся задница будет в занозах.
Лаллиброх был местом мирным, но очень деятельным. Казалось, что все начинали трудиться с петухами, и все на ферме крутилось и вращалось, как сложный часовой механизм, до самого заката, когда зубцы и колесики, заставлявшие его работать, начинали распадаться и скатывались в темноту в поисках ужина и постели только для того, чтобы утром, как по волшебству, вновь оказаться на своих местах. Каждый мужчина, женщина и ребенок казались настолько важными элементами для бесперебойной работы, что я не могла понять, как они обходились все те годы, что хозяин отсутствовал. Теперь же руки не только Джейми, но и мои были полностью задействованы.
Впервые в жизни я поняла, почему шотландцы сурово осуждают праздность, что казалось мне просто эксцентричностью раньше — или позже, если уж на то пошло. Праздность расценивалась не только как признак морального разложения, но и как публичное оскорбление естественного хода вещей.
Конечно, бывали всякие моменты. Те короткие промежутки времени, слишком быстро заканчивающиеся, когда все, казалось, застывало, и жизнь балансировала на тонком острие — скажем, мгновения между темнотой и светом, когда вокруг тебя одновременно все — и ничего.