Потом, когда Нина лежала рядом, привалившись к нему всем телом, а волосы ее падали на лицо Гордона, он с ужасом подумал о том, что в соседних комнатах прекрасно слышны были те звуки, которые они издавали. Только бы там никого не было!
Когда дыхание восстановилось, Гордон приподнял со лба волосы Нины, пытаясь рассмотреть ее лицо. Нина изучала дешевые обои, которыми была оклеена комната. Гордон почувствовал вдруг жгучую ревность ко всему, что отвлекало внимание Нины от него.
— Я сказал правду, понимаешь? — спросил Гордон.
— Правду? — переспросила Нина.
— Я люблю тебя.
— Немедленно замолчи!
Лицо Нины, ее нежная кожа — все, что так нравилось Гордону, вдруг перестало иметь значение, хотя он продолжал каким-то уголком своего сознания восхищаться всем этим. Но гораздо важнее вдруг стало поймать ту искорку, того маленького чертика, тот невидимый свет, который освещал эту женщину изнутри. Ему хотелось, чтобы не только тело Нины, но вся она целиком принадлежала ему. Гордон сам поразился своей жадности.
— Расскажи мне еще что-нибудь о Ричарде, — попросил он.
— Я только что думала о нем, — ответила Нина. — Как ты догадался?
— Сам не знаю.
Нина склонилась над Гордоном, касаясь грудью его груди.
— Извини. Дело вовсе не в том, что я забыла о тебе. Но я часто вспоминаю его. Это ведь так странно, когда молодой, преуспевающий мужчина вдруг внезапно уходит из жизни, как это произошло с Ричардом. Минуту назад человек заполнял собой твою жизнь, и вот через день, через час он уходит навсегда, и ты никогда его больше не увидишь.
— И что ты чувствуешь к нему сейчас?
— Не знаю. Чаше всего благодарность. За то, что у нас было, понимаешь?
Гордону понадобилось несколько секунд, чтобы переварить сказанное.
— А что ты хочешь получить от меня? — спросил он.
Как взволнованный мальчишка, он задавал вопросы, ожидая, похвалы одобрения, симпатии.
Подперев рукой голову, Нина смотрела на него сверху вниз. Гордону показалось, что она посмеивается про себя, и он почувствовал раздражение.
— Я хочу сказать, что я всего-навсего обыкновенный инженер. Я не богат, не красив, не так уж умен. Я не знаю, какие рестораны считаются самыми дорогими в Лондоне, я даже здесь не могу выбрать хороший ресторан. Я женат, у меня трое детей, слишком много работы…
— Я ничего от тебя не хочу, — прервала его Нина.
Она обвела рукой комнату, и, следя за ее движением, Гордон вновь взглянул на фанерный гардероб с пластиковыми ручками, зеркало до потолка, медный поднос, на котором стоял чайник и сахарница, наполненная пакетиками с чаем, коробочки с растворимым кофе и сухим молоком.
— Только вот это, — сказала Нина. Счастливо улыбаясь, она погладила его живот и положила руку на грудь. Чувствуя тепло ее руки, Гордон уже осознал, что Нина способна была сделать это убогое место красивым, придать ему значение, которого оно никогда и ни для кого не имело. Он почувствовал себя безмятежно счастливым.
— Ты боишься всего этого? Боишься меня? — пристально глядя на него, спросила Нина.
— Нет, ни капельки. Просто не могу до конца поверить своему счастью.
— Или моему, — мягко произнесла Нина.
Гордон увидел, что ей холодно, и набросил на плечи Нины покрывало. Она устроилась возле него поудобнее. Несколько минут они молчали.
— Я не буду уводить тебя от Вики, — сказала наконец Нина.
Она почувствовала, что должна пообещать это, хотя и не была уверена, что окажется способной сдержать слово. Было так ужасно думать о том, что через час они расстанутся, а ведь придется.
— Я знаю, — сказал Гордон. — Спасибо тебе за это.
Сейчас он испытывал нежность к жене и дочкам. Чтобы ни случилось, они не должны от этого пострадать.
После слов Нины Гордон почувствовал прилив оптимизма.
— Пойдем примем вместе ванну, — предложил он, целуя Нину в макушку.
Они зашли в розовую клетушку и пустили воду. Нина вылила в ванну содержимое всех бутылочек, которые стояли на полке. Пена доходила почти до краев, зеркало запотело. Когда они поудобнее устроились в ванной, мыльная вода перехлестнула через край и залила кафельный пол.
Они говорили сквозь облако пара, рассказывали друг другу о мелких и незначительных деталях своей жизни. Им обоим казалось важным знать, были ли у другого братья и сестры, путешествовал ли он, и куда именно ездил, говорил ли по-немецки или хотя бы по-французски, читал ли Апдайка и как относился к Джону Мейджеру.
Когда вода начала остывать, Гордон сказал: