Что представляет собой это заведение, в котором оказалась Лиза Плахова, много ли в нем содержится пациентов, чем они больны и находится оно в Москве или за городом, она не имеет ни малейшего представления. Когда Лизу везли, а потом несли сюда, все раздражители внешнего мира доносились в ее приглушенное, точно обложенное ватой, сознание искаженно, с великим множеством помех. Единственное, что, она видела, — звенящий коридор, нет, скорее тоннель, круглый, как труба изнутри, ужасно длинный, который завершался нестерпимо сияющей и подрагивающей точкой. Она чувствовала, как невидимые руки бинтуют ей запястья, которых она не могла больше разглядеть, ощущала уколы игл, но воспринимала медицинские усилия как тщетные. Тоннель — это все. Это конец. Путь на тот свет. Все умирающие видят тоннель — так сказано в книге «Жизнь после смерти». Лиза не боялась, ей даже не было интересно, что случится дальше, когда она войдет в сияющую точку. Встретит ли она там Бога, чертей, ангелов или каких-то других существ? Однако она не узрела ни одного представителя разряда тех, кого принято относить к сверхъестественным и потусторонним. Наоборот, по мере того как растворы сильных лекарств вливались ей под кожу и в вены, тоннель оквадратился и превратился в стены обычного длинного коридора, потусторонний свет, как оказалось, исходил из прямоугольных ламп на потолке… Дверь захлопнулась. Что же дальше? Палата, откуда нет выхода, похожая на коробку для куклы, в которую не играют. За окнами плоское заснеженное пространство обнесенного высоким забором сада; летом, наверное, тут хорошо, а зимой торчат одни только голые палки. И треугольные синие ели. Господи, треугольные, и тут какая-то навязчивая геометрия! И скука, скука, скука!
Лиза лежала на боку, равнодушно прислушиваясь к тонкому свиристению декабрьского ветра за окнами, когда в комнату вошла медсестра с эмалированным лотком, в котором перекатывался тонкий пластмассовый шприц. Пришлось повернуться на живот и приспустить пижамные брюки — с внешним спокойствием, с яростью в душе, предвидя, что ждет ее через несколько минут. Уколы отбивали способность мыслить, навевали безразличие и сонливость, от них голова становилась, будто отсиженная нога, разве только мурашки не бегают. От таблеток наступал тот же эффект, но с таблетками Лиза навострилась справляться, задерживая их между языком и щекой, а потом выплевывая в унитаз. От шприца не увернешься… Значит, надо как-то бороться с последствиями.
— Спасибо, — привычно сказала Лиза, прижимая ватку к месту укола.
— На здоровье, — ответила, уходя, медсестра.
При чем тут здоровье! Все окружающие делают вид, что беспокоятся о Лизином драгоценном здоровье, а на самом деле хотят одного: чтобы она все забыла и ни о чем не думала. Если человек задумывается о том, на какие деньги живет он сам и те, кто его окружает, значит, он опасен. Для других и в первую очередь для себя. Наглядное свидетельство — забинтованные запястья. Порезы от бритвы зажили и больше не нуждаются в марле и мазях, но Лиза продолжает самостоятельно их бинтовать. На вопрос врача (кто они тут, в этом милом заведении: психиатры? психологи? словом, какие-то «психи») она ответила, что ей страшно смотреть на свои исполосованные руки. Психоврач глубокомысленно покивал и продолжал расспросы, на основании которых, наверное, поставил диагноз. Лиза ему соврала. Она ничуть не боится этих корявых, схватившихся плотными корочками порезов; на самом деле ей стыдно на них смотреть. Стыдно вспоминать чувства, толкнувшие ее на этот шаг. Какой же надо быть дурой, чтобы резать вены! Даже и не дурой, а ребенком, для которого родители — лучшие в мире люди. Где-то в мире существуют воры и убийцы, а вот родители непременно лучшие в мире люди, хотя, по статистике, у воров и убийц тоже бывают дети… Лиза помнит, как, приставив лезвие бритвы к левому запястью, она плакала. Сейчас слез нет. Отплакалась, хватит! Не осталось ни отчаяния, ни разочарования, ничего, кроме злости на людей, которые так подло ее обманывали.