— Вадик! Ты почему без шапки? — по-родительски напустилась на него Галя. — Снова кашлять хочешь?
Ее реплика вызвала среди приятелей непонятное злорадство.
— Гы-гы! Печень, к тебе пришли! О твоем кашле волнуются!
— Во-первых, — деловито ответил мальчик, сразу изменив тон, — я не Вадик, а Владик. А во-вторых, вы не моя мама, чтоб командовать.
Но Гале показалось, что в его голосе прозвучало облегчение, как если бы посторонняя тетя своим вмешательством нарушила надоевшую, вызывающую беспокойство игру.
— Серый, — сказал кто-то вполголоса, — хорош развлекаться, отдай ему шапку.
Передаваемая по рукам, из середины мальчишеской кучки появилась бурая, из курчавой шерсти, ушанка, которую Владик нахлобучил по самые брови. И сразу перестал быть похожим на себя, домашнего, каким он выбежал из квартиры в первую встречу с Галей. Извалянная в снегу пухлая синяя куртка делала его толще.
— Вы опять к маме? — спросил Владик. — А она еще на работе.
— Ничего, я подожду.
Мальчишки, лишившись какого-то не совсем ясного Гале развлечения (возможно, они собирались развлекаться за счет Владика, а она его невольно спасла), зашагали прочь. Под фонарем, рядом с заснеженной, едва различимой скамейкой, на которую Галя поставила сумку, остались они вдвоем.
— А вы из милиции? — спросил Владик.
— Да, — честно сказала Галя. — А почему тебя дразнят так странно — Печень?
Владик не обиделся.
— Это они не дразнят, — объяснил он, — это мое старое прозвище. От фамилии — Печенкин.
— Какой еще Печенкин? Разве ты не Князев?
— Князева — это моя мама. А папа был Печенкин. Он недавно только мамину фамилию взял. А мы с Данькой — это мой брат — так и остались Печенкины. А от Печенкина уменьшительное — Печень. Совсем не обидно. Вот Серегу, который мою шапку зажал, дразнят Дохлятиной — это, я понимаю, обидно. Он всегда сердится на Дохлятину и дерется.
49
Все раны на земле затягиваются, и одни затягиваются даже быстрее, чем другие. Профессиональные раны, полученные при исполнении служебных обязанностей, и заживать обязаны с профессиональной быстротой. Эй, не залеживаться! Операция, таблетки, уколы, капельницы — и снова в строй.
Палата Александра Борисовича Турецкого, едва он вынырнул из наркозного отупения первых дней, превратилась в подобие оперативного штаба. Здесь, устрашая, в отсутствие возможных злоумышленников, ни в чем не повинный медперсонал, несли вахту двое охранников, сюда стекались молодые и не очень молодые сотрудники Генпрокуратуры и МУРа, а мобильный телефон трезвонил, не переставая. Турецкий его чуть ли не в перевязочную с собой прихватывал, смеша и возмущая хирургов.
— Саша, Саша, — риторически восклицала Ирина Генриховна, всплескивая руками в закатанных рукавах, — до чего тебя довела твоя работа? Мало того что ты ранен, так вдобавок ко всему дорогие друзья-однополчане и выздороветь как следует не дадут…
— Наоборот, Ира, — возражал Турецкий, — они мне помогают выздороветь. Представляешь, до чего бы я дошел, если бы валялся, гадая, что там без меня творится с делом Зернова? Да я бы спятил! Если хочешь знать, они меня поддерживают на плаву…
Ирина испускала глубокий вздох, свидетельствующий о том, что все следователи ненормальные, спорить с ними — себе дороже. Турецкий, мысленно извиняясь за то, что да, ничего не попишешь, он такой, погладил ее по спине, по бедру, куда только сумел дотянуться из своего неисправимо горизонтального положения. Жена в роли сиделки умиляла его: в белом халате со старомодными завязочками сзади, в белой косынке поверх смятых волос, с усталыми губами, в складках которых задержались линии слизанной помады, она выглядела старше и уязвимее и в то же время более доступной и родной. Пожалуй, Александр Борисович был бы не прочь разделить с ней свое горизонтальное положение… он даже уверен, что его здоровью это пошло бы на пользу… однако облеплявшая грудь и спину повязка, торчащие из самых неудобных мест трубки, отводящие из его тела кровь и разную дрянь, а также опасность вторжения сотрудников или медиков охлаждали порыв. Сублимируя по методу Фрейда, Турецкий обращал свое возбуждение в область мыслительной деятельности.