Турецкий подумал, что еврей-академик на Западе не редкость. Наверняка попадаются там и евреи, которые любят французскую поэзию. С евреями, занимающимися расследованием дел о взрывах, а также организацией самих взрывов, ему доводилось соприкасаться лично. Но еврей, сочетающий в себе эти черты, да в придачу к тому похожий на пожилого пьющего сантехника, наверняка типично русский феномен.
— Мой сын, — договаривал Корней Моисеевич сопровождающим его экспертам-взрывникам то, что не успел рассказать по дороге, — в религию ударился, пичкает библейской историей внучку… Здравствуйте, Леша. Здравствуйте, Боря. Здравствуйте, генерал, — это Турецкому. — А невестка, она у нас врач, знакомит ее с теорией эволюции и все такое. И вот представьте, какая каша у ребенка в голове! Приходят к нам гости, а внучка начинает вокруг них прыгать, вертеться. Те хвалят: «Какая ты, Машенька, гибкая, прыгучая!» А Машенька отвечает: «Да, это потому, что я еврейка, а евреи произошли от обезьян»…
Михайлов постарался изобразить на бородатом полном лице то умиленное выражение, которое полагается делать при рассказах о детских глупостях. Бланк не обратил, внимание на его усилия. Решительно отметая поползновения экспертов, напрасно добивавшихся, чтобы он немедленно разрешил их спор по поводу количества взрывного вещества, матросской цепкой походочкой обошел по периметру комнату, мурлыча под нос песенку по-французски. Насколько мог разобрать Турецкий, в песенке рифмовались «фемаль» и «шеваль». «Шеваль», как ему известно, «лошадь», а «фемаль»? «Женщина»? К знатокам французского Александр Борисович себя не относил. Немецкий еще туда-сюда…
— А вот э-это что? — Раздвинув полы плаща, академик Бланк присел на корточки возле какого-то малопримечательного с виду предмета. Форма, хотя и пострадавшая от взрыва, указывала на то, что недавно этот предмет имел право называться пассатижами. На ручках сохранились оплавленные следы красной пластмассы.
— Плоскогубцы, — присоединился к созерцанию исковерканных пассатижей эксперт, который громогласнее всех настаивал на том, чтобы пригласить Бланка.
— И откуда они здесь взялись? — с интонацией, не предвещавшей ничего доброго, вопросил Корней Моисеевич.
— Зернов что-нибудь чинил и оставил, — вслух предположил Турецкий. В такой логике не было ничего сверхъестественного: у себя дома Саша так и поступал. Если бы не Ирина Генриховна с ее стремлением к чистоте, у него эти пассатижи годами валялись бы на видном месте. Эксперты кивками подтвердили, что версию готовы принять.
— Нет, вы их только послушайте! — рыдающим голосом воззвал Корней Моисеевич. — Вам, генерал, простительно, ваше дело — не ремесло, а умствование, но они! Мои дорогие дети! Зачем я с вами возился? Чему я столько лет вас учил? Лешенька, хоть ты порадуй старого деда Корнея. Посмотри внимательно и скажи: что это за фрукт и с чем его едят?
Михайлов, несмотря на огромный живот, наклонился легко и изящно. Пальцами в резиновых, как у хирурга, перчатках взялся за оплавленные рукоятки, раздвинул железный зев пассатижей, оснащенный мелкими и крупными зубцами. Турецкий также нагнулся, любопытствуя. Даже на его неискушенный в технических тонкостях взгляд, пассатижи выглядели не совсем обычно, они напоминали пасть хищного животного: в передней части — плотно смыкающиеся, заходящие друг на друга «клыки», сзади — частые и короткие «коренные зубы». Демонстрируя возможности инструмента, Михайлов поднял с пола обрывок электрического провода и сомкнул на нем «клыки» пассатижей, которые, как оказалось, с легкостью могли его удержать или перекусить.
— Похоже, что это наши, — пробубнил Михайлов. В его голосе звенела досада, что сам он пассатижей не заметил, и торжество, что они все-таки обнаружились.
— Что значит «наши»? — уточнил Турецкий.
— То и значит, — громко, для всех, произнес Михайлов, — что такими пассатижами пользуются только эксперты и саперы из элитного подразделения московской ФСБ. Больше ни у кого их нет и быть не может.
— Что же получается: работал профессионал?
— При этом настолько непрофессиональный, что забыл важную улику на месте преступления.
Корней Моисеевич Бланк, задрав пальто, исполнил несколько па какого-то французского народного танца. Ему это простили.