— Автаркия больших пространств, — умно щурил глаза полковник Варенцов. — Россия, при ее природных богатствах, способна прожить самостоятельно. Не объединяться мы должны с этим миром, который нас ненавидит на протяжении всей истории и постоянно стремится если не подчинить русских целиком, то, на худой конец, оторвать от наших территорий куски! Наоборот, наше спасение в том, чтобы отъединиться. Закрыть границы, отозвать представителей из всех международных организаций. Именно в то время, когда Россию отгородили железным занавесом, она была по-настоящему сильна. Не будем повторять прежних ошибок.
— Но как это сделать? — спрашивал Феофанов. — Государственный переворот?
Варенцов хмыкал, показывая всем видом, что не исключает подобного развития событий, но заранее оглашать его не следует.
— Во власти есть здравые элементы, — продолжал он так, будто феофановской скороспелой реплики не было произнесено. — Здравые элементы есть повсюду. Не нужно отталкивать от себя людей, кем бы они ни были, чем бы ни занимались. Например, среди многих представителей уголовного мира я замечаю патриотические тенденции. Они могут быть полезны для нас. Они отважны и могущественны. В их числе попадаются настоящие современные рыцари, благородные разбойники…
Соображения касательно уголовников Феофанову не понравились: к этой публике он привык относиться с инстинктивным презрением. Но он тут же упрекнул себя в чистоплюйстве. Во-первых, ни один мало-мальски серьезный политический шаг не осуществляется людьми, ни в чем не запятнанными. Во-вторых, сам Сталин называл уголовников «социально близким элементом», в отличие от враждебно настроенной интеллигенции. Все случается! Должно быть, Феофанов еще многого не понимает. Варенцов разбирается в политике лучше.
Нравственность в политике — вещь относительная. Наш противник не стесняется в средствах, не будем же стесняться и мы! Мы слабее, нам позволено применять даже суровые меры. Даже, на слюнявый, либеральный взгляд, жестокие… Ведь, в конце концов, мы жестоки и к себе. Мы — племя героев.
Правда, Феофанов не забыл, как он себя чувствовал, когда пришлось похищать оборудование для взрыва. Хотя Варенцов подробно описал ему расположение нужных компонентов на складе, и дал тысячу инструкций, и уверил, что в случае провала Феофанову лично не грозит ничего, тем не менее при одном вступлении на складскую территорию феофановские внутренности скрутились в один ледяной спазмированный ком, а в голове тоненько зазвенела высоковольтная линия. Откровенно признаваясь, он чуть не сбежал. Но ведь он преодолел страх? Да, преодолел. Герой не тот, кто не боится, а тот, кто побеждает вопреки боязни.
Здесь, на берегу пруда, в предночной час, когда мысль обретает алмазную ясность и остроту, Феофанову открылось величие варенцовского замысла. Да, взрыв! Именно взрыв способен затронуть косный покой несправедливого общества! Кого-то он оглушит, но кого-то пробудит от спячки. Современная Россия держится на соединении двух ненавистных для Феофанова китов: ельцинской коррупции и брежневской пропаганды, убаюкивающей обывателя сладкими россказнями о том, как у нас все хорошо. Начнем со второго кита: взрыв, показывающий, что до благополучия России далеко, не в силах замолчать даже продажные средства массовой информации. А там и по коррупции доберемся.
В сумерках Екатерининского парка противоположный берег пруда рисовался темным, мохнатым, монолитным. В очистившееся от туч нёбо взобралась необычно огромная и розовая, по осеннему времени, пуна, обещая потепление. Феофанов встал и меланхолично побрел по аллее.
17
— По-моему, политика!
— Нет, а по-моему, типичная уголовщина!
Вячеслав Иванович Грязнов и Александр Борисович Турецкий спорили во все горло, будто сошлись в схватке завзятые враги. Посторонний человек так и подумал бы. Он не знал, что повышение голоса у давних друзей и соратников способствует наилучшей обкатке проблемных версий и что каждый из них не так уж рьяно отстаивает именно свою гипотезу. Просто-напросто, чтобы прийти к согласию, иногда не вредно хорошенько размежеваться.
Минут пятнадцать назад Слава Грязнов ввалился в кабинет Турецкого без предупреждения, на ходу постучав костяшками пальцев о косяк. Славино улыбчивое лицо рассиялось так, словно за плечами у него висел мешок с подарками.