В комнату стремительной побежкой ворвался Турецкий. Началось!
Турецкий, по многолетней привычке, не любил делиться сложившейся версией с окружающими. Как ни доверяй самым близким, самым проверенным людям, каждый способен подвести — один нечаянно, другой сознательно. В памяти навсегда свежей раной осталось предательство Олега, любимого сына Шурочки Романовой, которая из-за него покончила с собой. Но сейчас на оперативном совещании собрались его подчиненные, его сотрудники, которым он обязан дать задание и которые, ради того чтобы выполнить задание наилучшим образом, должны иметь представление не только о тактике, но и о стратегии этого нелегкого расследования.
Обобщая полученные от них же данные, Турецкий рисовал перед ними, молодыми, внимающими ему с разинутыми ртами, общую картину. Эта картина могла в любой момент взорваться, разлететься на мелкие кусочки, которые скомбинируются между собой новым, непредвиденным образом, но на данный момент она именно такова, какой представляет ее следователь по особо важным делам, поскольку каждый кусочек стоит на своем месте.
— Итак, — ораторствовал Турецкий, — Питер Зернов представлял угрозу разоблачения для некоторых представителей нашей мафии. Что такое мафия? Это сращение крупного капитала, уголовного мира и властных структур. Савва Сретенский — типичный ее представитель, но сам по себе он слишком одиозен, чтобы пойти на осуществление подобного замысла. За ним стоит кто-то во власти… кто конкретно, нам еще предстоит узнать. Эти люди охотно пользуются фанатиками, каков Лев Феофанов и, возможно, Никита Варенцов. Схема действий была такова: Савва Сретенский по заданию вышестоящего господина нанимает Никиту Варенцова, тот, пользуясь услугами Феофанова, крадет со склада оборудование, нужное для взрыва. Феофанов ставит взрывное устройство в стационарный телефон на квартире Зернова… Чего тебе, Галя? — доброжелательно спросил Турецкий, заметив, что опер Романова по-ученически тянет руку.
— Александр Борисович, я не поняла, — ах ты, чучундра, — то есть я не поняла, а как же любовная история? — Галя улыбнулась, показывая смущенной улыбкой, что это звучит крайне наивно, но по-другому не скажешь. — Валентина позвонила ровно в восемь вечера, а взрывное устройство вот-вот перед этим установили…
— Во-первых, насколько я помню, Валентина сама оговорила, что назначила дату и время звонка в многолюдном кафе, где ее могли подслушивать. Во-вторых, не исключено, что это явилось совпадением. Питер жил в квартире один, рано или поздно он снял бы телефонную трубку.
— А все-таки, — упрямо набычилась Галя, — по-моему, никакое это не случайное совпадение.
— Хорошо, ты права. Не исключается убийство из ревности. Хотя — откуда у обычного гражданина столько возможностей по подготовке взрыва? Маловероятно, но проверь… Володя Яковлев, а у тебя какие вопросы?
— Примерно такие же, как у Гали, только по своей версии. Как быть с убийством адвоката Берендеева? Похоже, убили его потому, что кому-то очень не хотелось, чтобы люди узнали о патенте, где соавтором Григория Света значится Татьяна Плахова…
— Кому-то — значит, Плаховым, — подчеркнул Турецкий. — Но почему им это невыгодно? С какой стати? Татьяна Плахова действительно занималась химической промышленностью и производством пластмасс, в середине восьмидесятых, если не ошибаюсь, стала кандидатом химических наук. Что в нем такого, в этом патенте? Что они совместно изобрели: универ-сильный растворитель или философский камень какой-нибудь? Как применялся патент на практике?
Володя наклонил голову под градом вопросов.
— Я тебя не опровергаю, Володя, — смягчился Турецкий. — Но разберись доскональнее. Все должно быть точно.
— Пока я всего этого не знаю, — согласился Володя. — Но буду знать.
25
— Интересное кино, ребята? — проявляя заботливость доброго начальника, спросил генерал Грязнов, проходя мимо кабинета, где подмигивало зеленоватым огоньком видео.
— Интереснее некуда, Вячеслав Иванович! — с готовностью отозвался Вова Поремский. — Крутой боевик.
На самом деле Рюрик Елагин вдвоем со старым приятелем Поремским изучал некую видеокассету, которая могла бы удовлетворить вкус изысканного ценителя авторского кино. Пленка начиналась кадрами размытыми и непонятными. Чьи-то резиновые сапоги, ступающие по лужам жидкости, которые расплываются по бетонному полу. Все неестественного цвета, в синих тонах. Общий план широкого, с низким потолком, помещения. Группа взволнованных чем-то людей; женщина в белом халате наклонилась, зажимая рот — сдерживает рвоту. Повсюду разбросаны кучи мусора, кажется, старой грязной одежды — все синее, с неожиданными проблесками белизны. Изображение то валится набок, то переворачивается вверх ногами — у того, кто снимает, трясутся руки. Внезапно экран заполняет забинтованное лицо с разверстым неопрятным ртом, в котором вибрирует язык, на белизне марли — ссохшиеся пятна там, где должны быть глаза. Снова общий план того же помещения. Камера наплывом приближается к одной из куч мусора, и теперь до рези очевидно, что непонятное ранее белое пятно — вывернутая в судороге человеческая рука. Все становится на свои места: то, что выглядело кучами, — трупы, а синий цвет луж соответствует свернувшейся крови.