Она нажала кнопку на соковыжималке, а потом, перекрывая шум мотора, закричала:
— Нет! Я действительно иногда удивлялась, как много ты проявлял заботы.
— Да, проявлял, и очень много. Выключи эту машинку, — проговорил отец твердо и громко.
Она послушалась.
— Я два раза обедал с Элизабет Браун, — продолжал мистер Карвер. — Она приезжала из Лондона вечером на буднях три раза: один раз — на концерт, другой — в кино, а третий — чтобы посмотреть работы художника, друга ее отца. Работы, на самом деле, так себе.
Дейл слегка ударила соковыжималку, и тонкая зеленоватая струйка потекла по стенкам.
— Но ты никогда не делал этого прежде.
— Да. Потому что был женат. Я ходил на концерты и в кино с Джози, что тебе тоже не нравилось.
— Джози была о-кей, — сказала Дейл.
— Ты теперь можешь так говорить, поскольку она благополучно ушла. Но мне нужна жизнь, Дейл. Мне надо что-то делать, кроме как работать и кормить старину Бейзила. Я не только твой отец, но еще и человек.
Она прямо посмотрела на него, улыбнувшись:
— Но в первую очередь ты — мой отец.
Мистер Карвер улыбнулся ей в ответ:
— Конечно, и таковым останусь.
Дейл обошла стол и прильнула к нему. Том Карвер обнял дочь.
— Помнишь ту песенку, которую придумал для меня? Рождественскую? После того, как умерла мама?
— Напомни мне…
— Она начиналась так: «Крекеры — для Рождества, а отцы — для малышей…» Помнишь?
— Да, — ответил Том. — Ты заставляла меня петь ее, пока мне это до смерти не надоело.
Дейл наклонилась и прижалась своей щекой к его щеке. Ее кожа была мягкой и холодной и гладкой, как у Паулины.
— Па?
— Да?
— Мы можем купить елку на Рождество, правда?
— Мне очень жаль, — сказал Том, обращаясь к Элизабет, — что не смогу увидеть вас на Рождество.
— Все в порядке, — ответила она.
Элизабет так считала и на самом деле. Конечно, все было в порядке. Она была знакома с Томом всего только месяц или два, и лишь за последние несколько недель проявились ростки каких-то чувств, более сильных, чем просто дружба. Они раз шесть очень приятно провели вместе время, а в последние два раза, когда он провожал Лиз на станцию в Бате на поздний поезд в Лондон, то поцеловал ее в щеку и просил пообещать взять такси. Но ничего большего не случалось. Том не дарил ей цветов, не держал ее за руку в кино, не оставлял многозначительных сообщений на автоответчике. Казалось, он просто был рад видеть мисс Браун всякий раз, как они встречались, и не прощался без предварительного уговора о новой встрече.
И когда он вдруг сказал, что хочет увидеться с ней на Рождество, Лиз была удивлена, даже слегка смущена. У него ведь дети, верно? И он знает, что у Элизабет есть отец. Рождество — семейный праздник, поэтому она почувствовала многозначительность в словах Тома Карвера.
— Вы останетесь там до Нового года?
— Да, — ответила она. — Вероятно. Иногда я еду к друзьям в Шотландию, но не сейчас.
— Что вы и ваш отец делаете на Рождество? — спросил Том.
— О, мы ходим на службу в аббатстве, часто — на полуночную мессу. Затем идем обратно пешком, и я готовлю что-нибудь для отца — не из консервной же банки! Мы даже выпиваем, а потом очень рано ложимся спать.
— Вполне прилично.
— Очень. А как у вас?
Том замолчал. Потом сказал:
— Боюсь, мы почти изжили Рождество, которое всегда праздновали — печенье, елку и все прочее. Дейл хочет, чтобы у нас снова были чулки с подарками. Все это выглядело великолепно, когда был рядом Руфус, но без него я чувствую себя немного глупо. Получается, что мы настойчиво говорим, что все по-прежнему — а это не так.
— Но Дейл тоже ваш ребенок…
— Двадцати пяти лет от роду.
Вспоминая тот разговор, Лиз почувствовала, что Том каким-то образом вызвал у нее симпатию. Он с безграничной деликатностью предположил, что Дейл слишком решительно настаивала на том, что ей хотелось. Элизабет видела фотографии Дейл и ее старшего брата Лукаса в доме у Тома. Они выглядели замечательно. Дочь не казалась хорошенькой, а сын — привлекательным, но они смотрелись, как симпатичные и достойные люди с волевыми чертами лица, ровными зубами и блестящими волосами. Том рассказал Элизабет о Дейл, о том, как жутко отразилась на девочке смерть ее матери. Лиз вежливо слушала.
Когда умерла ее собственная мать, Элизабет испытала подобающую случаю скорбь, которая выражалась в некотором ступоре и огромной тоске по обоюдной терпимости, существовавшей между ними. Но неутешного горя не случилось. Лиз знала, что, когда умрет отец, все будет по-другому — она испытает всю горечь от потери человека, соединявшего ее со всем хорошим, что случилось с первого дня жизни. В тот миг не станет никого между нею и звездами…