— Ты ешь яйца?
— Да, — ответил Руфус.
— Как?
Он подумал секунду.
— Ну… готовые.
— Это само собой, — сказала она, смеясь. — Омлет или яичницу?
Руфус взялся за спинку стула.
— Омлет, — проговорил он.
— Не простудишься в одной пижаме?
Мальчик отрицательно замотал головой. Он посмотрел на пачки с овсянкой, на мюсли, которые ел отец. Ничего в них не было хорошего.
— Я тоже не люблю мюсли, — заметила Элизабет, заметив выражение его лица. — Они застревают в зубах.
Руфус подумал о пачках овсяных хлопьев в Седжбери, шести или семи видов, все — от разных фирм. Их покупала Джози, старясь угадать верную марку, купить то, что будут есть дети Мэтью. Но они все равно не ели, даже за столом. Иногда дети и вовсе не приходили к столу, зато по всему дому валялись хлебные мякиши, на лестнице и на полу были рассыпаны крошки. Мальчик чувствовал, что становится настоящим маленьким занудой, подходя к столу всякий раз, когда мать звала его. Но у него просто не оставалось выбора. Стоило только взглянуть ей в лицо — не столько сердитое (хотя она была разозлена), сколько расстроенное, в ее огромные глаза, чтобы убедиться: надо сделать что-то, чтобы мама чувствовала себя лучше. И если от присутствия Руфуса за столом на кухне у матери на душе становилось легче, то это и нужно, даже если ему самому неприятно. А от овсяных хлопьев иногда становилось неприятно.
Клер сказала Рори на прошлой неделе: «Разве мы не пойдем гулять с Руфусом?» И сводный брат шмыгнул носом. «Руфус? — спросил он. — Руфи-Пуфи? Кто захочет иметь дело с таким тюфяком, как он?»
…Элизабет проговорила:
— Мы можем немного позже пойти и купить те хлопья, которые ты любишь. Я просто не знаю, какие.
Руфус подвинулся поближе к столу.
— Я люблю те, которые с сахаром, но мне их нельзя.
— Ну, что ж, значит, мы не будем их покупать, — усмехнулась она.
Мальчик поднял на нее глаза. Элизабет улыбнулась ему и проговорила ровным тоном, каким обычно общались с ним учителя в Бате:
— Твою маму обманывать не станем. Ни за что.
Он задумался на момент и сказал:
— Я могу сказать ей о занавесках…
— О каких занавесках?
— В моей комнате. На них цветы. Я не люблю их.
— Ну, это поправимо, — ответила Элизабет. — Твоя комната — в полном твоем распоряжении, можешь менять ее на свой вкус.
Его лицо просветлело.
— Правда?
— Конечно. Твоя комната не относится к вопросам воспитания. Я не собираюсь нарушать правила твоей мамы по отношению к тебе, но уверена: ты спокойно можешь получить новые занавески.
Руфус поднес к лицу ложку и посмотрел на искаженное отражение в ней.
— Ура!
— Что тебе нравиться? Что бы ты хотел взамен?
— Наверно, черные…
— Черные?..
— Или зеленые. Красивый зеленый цвет. Не мрачный оттенок зеленого.
— Или синие?
— Нет, — сказал Руфус. — Все всегда синее.
Элизабет разбила яйца в сковородку.
— Итак, омлет?
— Да, — сказал Руфус и потом с ударением, чтобы скрыть свою забывчивость, проговорил:
— Пожалуйста.
— Интересно, — сказала она, помешивая омлет на сковороде, — захочется ли тебе сегодня прогуляться со мной?
Руфус колебался. Робость, которая почти исчезла, вновь подступила к его горлу, заставила опустить голову и смотреть на стол.
— Надо повидать моего отца. Он живет в Бате, я всегда навещаю его по выходным. Полагаю, он станет твоим сводным дедушкой.
Мальчик подул на ложку, которую держал в руке, а потом начертил указательным пальцем червяка на запотевшей плоскости. У него не было дедушки — никакого. Отец матери оставил ее, а дедушка по отцу умер. Как и его мать. Они оба умерли в год рождения Руфуса, что, как сказал Том, пытаясь улыбнуться, было очень неблагоразумно с их стороны. Так что у мальчика оставалась только бабушка. У некоторых, как он знал, были дедушки, которые сражались на войне — настоящие солдаты, которые воевали с немцами и японцами.
— Он был на войне? — спросил мальчик.
Элизабет убрала сковородку с плиты.
— Он провел всю войну в тюрьме в Италии. Ему было всего девятнадцать, когда началась война — совсем еще мальчишка. Дедушка был ранен, поэтому не мог убежать, а потом его схватили. Ты хочешь яйцо на тостере или отдельно?
Руфус посмотрел на нее. Чувство защищенности совершенно непредвиденно снизошло на него здесь, на кухне с Элизабет, держащей сковородку с яйцами и рассказывающей обыкновенным голосом о своем отце, который был в плену. Лучи солнца пробивались сквозь окна и освещали грязные разводы, оставшиеся после потоков дождя на стекле. На губах Руфуса скользнула легкая улыбка, и он обхватил пальцами босых ног перекладины стула, на котором сидел.