оим мыслям, он спустился с дороги вниз, расслабленно прошелся вдоль кромки льда, сминая сапогами хрусткие сухие стебли. Заходящее солнце грело ему плечо и спину. Как же хорошо было вернуться домой! Понимать, что ходишь по своей собственной земле и можешь снова делать все, что захочешь. Ни за что он не хотел бы снова вернуться в столицу. Годы, проведенные им в университете, были не самыми плохими, - Янг усмехнулся. –Иногда бывало даже очень весело. Но теперь…окружающая его природа и свобода, делали его куда более счастливым человеком, чем наличие модного фрака, самой дорогой машины и членства в престижном клубе. Так, наверное, становятся стариками? – думал он. –Хотя…к черту такие мысли. Я еще слишком молод. И уж тем более я не обязан становиться подобием Эдуарда. Там и без меня хватает таких типов. Боже…да за что же она так сильно любит его? Внезапно Леман заметил движение на болоте и остановился. Довольно близко к нему, из низкого, хилого подлеска выскочил на лед, отбрасывая длинную, серую тень, крупный волк. Впереди бежала косуля. Почти прозрачная, тонконогая, светлая. Цветом она сливалась со льдом и выдавала ее только длинная, искривленная долгими лучами тень. Янг замер на месте. Но волк уже заметил его. Остановился, шевеля носом и втягивая воздух. Он учуял запах человека и гарь, источаемую его железной техникой. Волк был умен и, понимая, что не стоит связываться с человеком, прекратил охоту, трусцой вернувшись обратно в лес. Янг вздохнул, сцепил за спиной руки и беззаботно подставил лицо солнцу. Спасенная косуля неловко ковыляла, скользя по льду, уходя все дальше в задернутую пленкой топь. Янг следил за ней глазами. -Эй! – крикнул он. И хлопнул в ладоши. От ближайшего холма отскочило слабое эхо. И по льду все еще озаренному солнцем, как будто прошла тонкая вибрация. Животное только испугалось сильнее и принялось уходить от него все дальше. Тогда Янг ступил на лед, осторожно, мелко переступая обутыми в тонкие сапоги ногами. Лед был крепок и на удивление прозрачен. Под ним виднелось дно – черно-зеленое, и живое, по сравнению с сухой и серой сушей. В воде колыхались живые травы и на дне лежали пустые раковины водяных улиток. Наклонившись, Леман долго рассматривал их. Подошвы его мягко скользили, он проехался, радуясь, как ребенок. От его шагов по льду теперь уже ощутимо шла гулкая, зудящая вибрация, а позади колыхалась его тень, нелепая, длинноногая и размахивающая короткими руками. Солнце уже почти село за горизонт. Леман прошел еще немного вперед и обернулся, чтобы посмотреть на свою машину. И тут тонкий лед треснул под ним. 4. Дом был тих. Такой большой, холодный и пустой. Иногда казалось, что он остался в этом доме совсем один. И это, как ни странно, приносило облегчение. Люди только раздражали его, тихие, молчаливые и бесполезные. Если бы он мог подняться и запереть свою комнату изнутри – он бы так и сделал. Он умирал уже вторую неделю. То впадая в забытье, то выплывая на поверхность. Мучительное состояние, подвешенность на тонкой нитке между небом и пропастью. Порою его одолевала страшная жажда и к его губам подносили теплое питье. Но он захлебывался, не в силах сделать глотка, обливал постель и хрипел. Он осознавал, что может умереть от удушья еще раньше, чем от воспаления. Засевшая внутри жаба давила на его грудь, и воздух вливался в него лишь слабой струйкой, недостаточной для поддержания жизни в теле. Боль из груди разливалась по всему телу, пальцы рук и ног онемели. Кашель уже не приносил облегчения. Лежа в одиночестве в своей пустой и холодной комнате, по вечерам Янг наблюдал за тем, как постепенно гаснет дневной свет. Серые цветы на стенах вяли с приходом сумерек, тени в углах росли, а предметы становились расплывчатыми, точно теряли свою привычную форму. Его комната становилась похожей на склеп. Глаза его то и дело закрывались, но очередной приступ мучительного сухого кашля выдергивал его из состояния слабой дремоты. Сильно саднило изодранное, сухое горло. Янг иногда поднимал руки и царапал ногтями свою шею, оставляя на коже красные полосы, раздирая кожу до крови. Слуги сновали бесшумно, точно боясь спугнуть слабую жизнь, едва теплящуюся в большой комнате наверху. Обед и ужин оставались нетронутыми, дом наполнился холодом и ожиданием беды. Филс угрюмо смотрел на доктора, стоя у входной двери. Но доктор Оллсоп, отходя от постели больного лишь качал головою. -Не ждите чуда. Все очень плохо, Филс. Хуже некуда. Вот уже восьмой день как я вливаю ему препараты, которые доставили мне из столицы. В обычном положении они бы уже помогли человеку, мы спасали ими многих, порою даже в самых запущенных случаях люди выздоравливали полностью. Но в его случае… поскольку он поражен и наследственным недугом тоже…. Понимаете, болезнь сидит в его органах, во рту и в горле. Он не откашливается, у него даже нет на это сил, вся грязь остается внутри и не выходит. Лечение не дает результата, это просто бесполезный круговорот. Я, конечно, могу сделать ему резекцию, чуть позже… но считаю, что это только усугубит мучения…. Вам лучше написать телеграмму госпоже Норд. Она должна знать, что здесь происходит. Филс, провожая доктора, выглядел совершенным стариком. Седые косматые виски поредели, а на полах сего серого сюртука виднелись пятна. -Я ей напишу, - бормотал он, к вечеру уже забывая о своем обещании. Виктория была где-то там…слишком далеко по его разумению и все-равно не смогла бы помочь. Руки старика беспомощно опускались, худые и слабые. Широкие коричневые кисти висели крючками. Он гладил ими Янга по холодному белому лбу и утирал свои слабые мутные слезы, вспоминая, как катал его, маленького, на своих плечах. Ему было удивительно, что он пережил почти всех членов этой некогда большой семьи. Попав в этот дом необученным, двенадцатилетним деревенским пареньком, он всему научился и с годами стал правой рукой старшего Лемана. А уж Янга он тем более, знал с пеленок. И, видя как тот растет, проникался к нему все большей симпатией, считая своим долгом до самой своей смерти помогать ему и защищать его. Но род тихо гас. Слабый наследник рожденный от слабой матери – и нет больше никого, кто мог бы перенять на себя обязанности хозяина этого дома. Управляющий часами бродил по нижнему этажу, переходя из гостиной в библиотеку, из библиотеки – в маленькую оранжерею, где круглый год росла бархатная мята, несколько лимонных деревьев и множество разных цветов. Было жаль дома, жаль людей из поселка, которым Леман давал работу, но больше всего было жаль его самого. *** Рейнер шел в лес, ступая босиком по мягкой, пружинистой хвое. Снег весь сошел, и в ветвях начинали петь свои весенние звонкие песни желтые синички. Он смотрел по сторонам, вдыхая запахи чужого для него места, вслушивался в тихие шорохи и щебет. Там, где он вырос, все было по-другому. Там было тепло и солнечно. Он помнил и старался никогда не забывать: запахи моря и сырого песка. Шорох щедрого летнего ливня по крупным, мясистым листьям, теплоту нагретого солнцем камня и блики на коже от его, проникающих сквозь сухой камышовый навес, лучей. Тогда они часами просиживали над старыми книгами. Был один короткий перерыв – на быстрый пресный обед, а затем их ждала долгая прогулка в отдаленный каменный храм. Он и сейчас, стоило только вспомнить, ощущал босыми ступнями прохладные, скользкие от сырости, поросшие мхом ступени. Собственное волнение перед величием этого места. И страстное желание - не подвести. Стать достойным обещанного ему имени. Ему хотелось, очень хотелось быть нужным. Сейчас он был так далеко от своего дома… и знал, что уже не вернется туда никогда. Но, несмотря ни на что, величие, суровая и холодная красота севера нравились ему. Пожалуй, они даже в большей степени отражали его характер. Шаги его были бесшумны, точно шаги зверя, а движения легки и спокойны. Он выбрал себе небольшой, усыпанный хвоей холмик, и сел, опершись спиною о старую, шершавую сосну. Подняв подбородок кверху, он наблюдал некоторое время за тем, как шумит ветер в макушках сосен. От усталости вызванной ранним подъемом и тяжелым физическим трудом, его клонило в сон. Он улегся спиной на хвою, глубоко и легко вздохнул, прикрыл свои глаза. Вытянулся, раскинув руки и ноги. Хвоя была теплой, мягкой, как перина, и пахла солнцем. Его отросшие, волнистые, пышные теперь от частого мыться волосы, сцепились с отдельными иголками. Родина никогда не снилась ему. Точно для того, чтобы сохранить этому существу рассудок, которого он едва не лишился, особенно в первые годы его жизни среди людей. Когда он был еще совсем молодым, неопытным и насмерть перепуганным. Он начисто все забыл и во сне не видел совершенно ничего. И лишь теперь, спустя годы, воспоминания к нему вернулись в виде мягких, теплых образов и расплывчатых картинок, которые так нравились ему. Рэйнер вернулся на лесопилку к началу работы. Пилы все еще молчали, а люди столпились на площадке вокруг главного управляющего, приехавшего в этот день из поместья Лемана. На деревянном помосте под навесом отдавал распоряжения старик Филс. Рэйнер приблизился к Марии, кухарке, заправляющей единственной харчевней в поселке. Та обернулась, взглянув на него через плечо. Затем протянула руку и вытащила из его волос зацепившуюся в них длинную рыжую хвою. -Бродишь и спишь в лесу, как зверь. И надеешься, что после этого люди к те