тью. Но в его случае… поскольку он поражен и наследственным недугом тоже…. Понимаете, болезнь сидит в его органах, во рту и в горле. Он не откашливается, у него даже нет на это сил, вся грязь остается внутри и не выходит. Лечение не дает результата, это просто бесполезный круговорот. Я, конечно, могу сделать ему резекцию, чуть позже… но считаю, что это только усугубит мучения…. Вам лучше написать телеграмму госпоже Норд. Она должна знать, что здесь происходит. Филс, провожая доктора, выглядел совершенным стариком. Седые косматые виски поредели, а на полах сего серого сюртука виднелись пятна. -Я ей напишу, - бормотал он, к вечеру уже забывая о своем обещании. Виктория была где-то там…слишком далеко по его разумению и все-равно не смогла бы помочь. Руки старика беспомощно опускались, худые и слабые. Широкие коричневые кисти висели крючками. Он гладил ими Янга по холодному белому лбу и утирал свои слабые мутные слезы, вспоминая, как катал его, маленького, на своих плечах. Ему было удивительно, что он пережил почти всех членов этой некогда большой семьи. Попав в этот дом необученным, двенадцатилетним деревенским пареньком, он всему научился и с годами стал правой рукой старшего Лемана. А уж Янга он тем более, знал с пеленок. И, видя как тот растет, проникался к нему все большей симпатией, считая своим долгом до самой своей смерти помогать ему и защищать его. Но род тихо гас. Слабый наследник рожденный от слабой матери – и нет больше никого, кто мог бы перенять на себя обязанности хозяина этого дома. Управляющий часами бродил по нижнему этажу, переходя из гостиной в библиотеку, из библиотеки – в маленькую оранжерею, где круглый год росла бархатная мята, несколько лимонных деревьев и множество разных цветов. Было жаль дома, жаль людей из поселка, которым Леман давал работу, но больше всего было жаль его самого. *** Рейнер шел в лес, ступая босиком по мягкой, пружинистой хвое. Снег весь сошел, и в ветвях начинали петь свои весенние звонкие песни желтые синички. Он смотрел по сторонам, вдыхая запахи чужого для него места, вслушивался в тихие шорохи и щебет. Там, где он вырос, все было по-другому. Там было тепло и солнечно. Он помнил и старался никогда не забывать: запахи моря и сырого песка. Шорох щедрого летнего ливня по крупным, мясистым листьям, теплоту нагретого солнцем камня и блики на коже от его, проникающих сквозь сухой камышовый навес, лучей. Тогда они часами просиживали над старыми книгами. Был один короткий перерыв – на быстрый пресный обед, а затем их ждала долгая прогулка в отдаленный каменный храм. Он и сейчас, стоило только вспомнить, ощущал босыми ступнями прохладные, скользкие от сырости, поросшие мхом ступени. Собственное волнение перед величием этого места. И страстное желание - не подвести. Стать достойным обещанного ему имени. Ему хотелось, очень хотелось быть нужным. Сейчас он был так далеко от своего дома… и знал, что уже не вернется туда никогда. Но, несмотря ни на что, величие, суровая и холодная красота севера нравились ему. Пожалуй, они даже в большей степени отражали его характер. Шаги его были бесшумны, точно шаги зверя, а движения легки и спокойны. Он выбрал себе небольшой, усыпанный хвоей холмик, и сел, опершись спиною о старую, шершавую сосну. Подняв подбородок кверху, он наблюдал некоторое время за тем, как шумит ветер в макушках сосен. От усталости вызванной ранним подъемом и тяжелым физическим трудом, его клонило в сон. Он улегся спиной на хвою, глубоко и легко вздохнул, прикрыл свои глаза. Вытянулся, раскинув руки и ноги. Хвоя была теплой, мягкой, как перина, и пахла солнцем. Его отросшие, волнистые, пышные теперь от частого мыться волосы, сцепились с отдельными иголками. Родина никогда не снилась ему. Точно для того, чтобы сохранить этому существу рассудок, которого он едва не лишился, особенно в первые годы его жизни среди людей. Когда он был еще совсем молодым, неопытным и насмерть перепуганным. Он начисто все забыл и во сне не видел совершенно ничего. И лишь теперь, спустя годы, воспоминания к нему вернулись в виде мягких, теплых образов и расплывчатых картинок, которые так нравились ему. Рэйнер вернулся на лесопилку к началу работы. Пилы все еще молчали, а люди столпились на площадке вокруг главного управляющего, приехавшего в этот день из поместья Лемана. На деревянном помосте под навесом отдавал распоряжения старик Филс. Рэйнер приблизился к Марии, кухарке, заправляющей единственной харчевней в поселке. Та обернулась, взглянув на него через плечо. Затем протянула руку и вытащила из его волос зацепившуюся в них длинную рыжую хвою. -Бродишь и спишь в лесу, как зверь. И надеешься, что после этого люди к тебе будут относится как равному? Да для того, чтобы жить с людьми – нужно вести себя как человек. Никто здесь не любит тех, кто хоть чем-то выделяется. Понимаешь? Шея у нее была короткая, а щеки красные и выпуклые. И сама она была – приземиста, кругла. И зимой, и летом она носила одно и тоже платье – темно-бордовое, подбитое по подолу коричневой каймой и опоясанное передником. Она не избегала поселившегося в их поселке чужака и часто разговаривала с ним. И, если управляющий Ирвинг Вонг был вынужден иметь с «нечистым» дело, обучать и следить за ним, то Мария завела с ним дружбу бескорыстно и добровольно. «Ни Бога, ни черта не боишься», - упрекали ее растревоженные соседки. «Водишься и разговариваешь с ним. Даром, что он красавец – на голове-то у него – рога! Один грех.» «Да что мне-то», - усмехалась она. «Я уже стара и троих мужей пережила за свою жизнь. Один каторжник, другой пьяница, а третий был вообще дурак – и этот, уж поверьте, он был хуже двух первых. Я таких чертей насмотрелась за свою жизнь, что вам и не снилось. А уж коли господин Леман дал нам понять, что беды от этого человека не будет, так я ему верю. А что касается греха – так не вам о моих бедах печалиться. Сама нагрешила – сама искуплю». Рэйнер поднял глаза и столкнулся взглядом с управляющим Филсом. Тот был угрюм и мрачен. Черный, будто траурный сюртук болтался на его высохшем теле, а ветер слабо шевелил седые космы на макушке. Он лишь скользнул по «нечистому» взглядом, равнодушно и коротко. С того зимнего дня, когда они с Янгом впервые привезли его сюда, Филс и молодой хозяин точно позабыли про него. Довольно скоро собрание закончилось, и он вернулся к своей работе. Крепко упершись ногами в мокрую шероховатую древесину, цепляя тяжелым ржавым от постоянного намокания, острым крюком, он подтягивал и перекатывал на платформу стволы для распила. Обычно эту работу выполняли двое людей, работающие по обе стороны бревна, но ему приходилось делать все это самому. Ирвин Вонг надувался как жаба, наблюдая чудовищную силу этого существа. Внутренне он боялся его и не доверял ему. Порою, при взгляде на его затылок, на играющие под одеждой железные мышцы, на спокойное, чистое лицо, Ирвинг чувствовал, как по спине у него пробегает неприятная, точно рой мерзких насекомых, щекотка. «Чертовщина. Чертов пес, - возмущался про себя он, поглядывая и покуривая толстую длинную сигару. Пепел то и дело падал ему на выступающий живот. –Из чего же он, дьявол его возьми, сделан? Жаль, что их еще не истребили всех до единого. Мало того, что работа моя тяжела, а доход невелик, так еще стой и постоянно оглядывайся – что этот пришелец делает за твоей спиной». Но приказ, между тем, управляющий исполнял четко. Тем более, что «нечистый» работал за двоих, вел себя тихо и не доставлял ему никаких хлопот. Вечером солнце долго висело над лесом, согревая жителей поселка красноватым теплом. На улицах с криками носились и играли дети, а ветер приносил запах перечной мяты, что в изобилии росла у берегов озера. Рэйнер дождался сумерек и тишины. Поднялся с постели и оделся. Тихо спустился по крутой деревянной лестнице со своего чердака. Пересек широкий складской двор, заваленный обрубками и корзинами со стружкой. Там крепко пахло смолой и влажной, сырою землей, оттаявшей после долгой зимы. Стараясь вышагивать по теневой стороне улицы, он довольно скоро пришел в трактир, куда начал захаживать в последнее время. Внутри было пусто. Огонь в каменном, полукруглой формы очаге ярко пылал. Мария, экономя масло в светильнике, стоя перед огнем, заканчивала протирать тарелки. Местные собирались позже, когда на улице становилось темнее и холоднее. Тогда начинались посиделки, застольные беседы с криками, хохотом и ударами о стол тяжелыми кружками, а уже в ночи – игры на скрипке и дикие пляски на небольшом пятачке между раздвинутых столов. Он присел на край ближайшей, гладкой обтесанной лавки. Мария, щурясь от яркого света пламени, все никак не могла понять, кто же это сидит там в темноте. -Рэйнер? – скорее догадалась она. -Может, хочешь выпить? Могу предложить пива, или сидра. А вот еда еще не готова. Жаркого ни крошки не осталось. -Нет, благодарю. Я пришел потому, что хотел кое-что спросить у тебя. -И что же? Мария подошла к нему, и устало опустилась на лавку, расправила свой передник. Впереди у нее был еще долгий вечер и много работы, но сейчас ей хотелось посидеть с ним рядом. Этот нечистый нравился ей потому, что она чувствовала в нем человека другого склада – образованного, умного и воспитанного. Совсем как те леди и джентльмены, которых она видела и на которых работала в молодости, живя в доме Леманов. -Когда ты приходишь сюда, мне становитс