Но Виктора все это касалось мало. Суета на аэродроме проходила мимо него и добровольно принимать в ней участие он не собирался. В голове все еще был сумбур, мысли путались. Он сидел в теньке, безучастно наблюдая за царящей неразберихой.
Он сидел так долго. Суета на аэродроме улеглась, в небо уже успела поняться и благополучно вернуться пара истребителей, а он все сидел, покуривая папиросы и прихлебывая теплую воду. Его никто не трогал, все про него словно забыли. Лишь перед ужином прибежал посыльный и передал, что Виктора желает видеть командир полка. Пришлось идти.
В землянке КП все еще воняло тротилом. Немцы отбомбились довольно метко — в саму землянку не попали, но небольшая воронка у входа говорила, что бомбы легли очень рядом. Выглядел комполка уставшим, под глазами залегли тени, лоб пересекли морщины. Махнув рукой на уставное приветствие Виктора, показал тому на стул и, достав пачку „Казбека“, угостил папиросой и закурил сам.
Несколько минут командир пускал дым, что-то сосредоточено обдумываю, потом невесело хмыкнул и сказал:
— Хотел тебя я Витька отпекать на разборе полета. Ой, как хотел. Что же ты, подлец такой, команды ведущего не слушаешь? Я же тебе сказал: — „Не отставай!“ А ты чего? Когда четверку атаковали, зачем назад оттянулся? Надо было наоборот, ко мне ближе подойти, чтобы сразу, вдвоем бить. Это конечно хорошо, что ты подранка добил, а если бы я промазал, и подранков не было? Тогда бы вся наша атака впустую. Странно, что приходится тебе объяснять такие очевидные вещи… — Дорохов распекал его лениво, без запала. По лицу было видно, что командир сильно устал, — А потом ты что творил? Почему я перед атакой оборачиваюсь, а там, почему-то не ты, а мессер? Это вообще… как ты ведомым-то летал раньше?
Виктор эту нотацию пропустил мимо ушей. Как он летал утром и почему их не сбили, это сейчас казалось совершенно незначительным и глупым: — Зачем вы подняли пару? — с вызовом спросил он то, что волновало его последние несколько часов, — ребят посбивали ни за грош.
— Чего? Да как ты… — начал закипать Дорохов, но неожиданно замолчал и, после небольшой паузы, сказал уже нормальным тоном:
— Игоря жалко, да и с Евсеева тоже, непонятно еще, что с ним будет. Ты же с Шишкиным дружил крепко? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Обидно, получилось, елки палки. Когда четверка мессеров над аэродромом появилась, на КП Лифшиц был, он и приказал пару поднять. Я не знаю почему, а его уже и не спросишь.
— Почему не спросишь? — перебил командира Саблин.
— Ты вообще, где был-то? — оторопел Дорохов, — покажи мне это замечательное место, где можно так долго оставаться в счастливом неведении — видя, что Виктор непонимающе хлопает глазами, пояснил. — Убило его при бомбежке. Его и еще механика по радио вашего. Как его… — он прищелкнул пальцами, — Воропаева.
Командир замолчал, принявшись разглядывать Виктора, словно решая, стоит ли говорить с ним дальше или нет. Видимо, решил, что стоит:
— С КП видели только ту четверку мессеров, что вверху ходила. Против них Лифшиц пару и поднял. Зачем поднял, это другой вопрос. А стодесятые подошли на бреющем. Одна пара атаковала взлетевших, а вторая по аэродрому ударила, прямо по КП. Всех кто на нем тогда был или ранило или убило. Рацию разбило. Так что никого я тогда поднять не смог. Это потом уже, когда плюхнулся и до стоянки пробежался, тогда только поднял Лукьянова с Кузнецовым. Но если бы было нужно, — неожиданно жестко сказал он, — то поднял бы любого, как миленького. И Шишкина поднял бы и тебя. И сам бы взлетел, — сказав это, он пристально посмотрел Виктору в глаза.
Виктор не выдержал и отвел взгляд. Ругаться с командиром оказалось незачем и не о чем. Такая понятная и простая картина случившегося сегодня утром разлетелась вдребезги. Плечи у него поникли.
— Жукова ранило, — продолжил свою речь Дорохов, — Евсеев спину повредил сильно и ноги сломал. Лапин тоже ранен. И все за сегодня. В общем, тяжелая обстановка. Поэтому тебя прошу. Не приказываю, а по-человечески прошу, чтобы ты сейчас не раскисал, а держался, как подобает советскому человеку и комсомольцу. Вас в эскадрилье всего двое осталось, во второй еще трое, но двое из них сержанты зеленые, — комполка пренебрежительно шевельнул пальцами, — в общем, несладко придется. Тем больше сейчас будет зависеть от тебя. Понимаю, что тебе сейчас тоже нелегко: вчера Пищалин погиб, сегодня Шишкин. Я-то знаю, каково это друзей терять, случалось. Но ты соберись. Впереди еще будут тяжелые бои, так что постарайся голову не терять и на рожон понапрасну не лезть. Жизнь-то не окончена, у тебя все впереди. К тому же, — Дорохов немного картинно понизил голос, — мы уже подали документы на присвоение тебе следующего воинского звания и на повышение в должности. А это елки-палки серьезная ступенька. И для полка, тем, что сумели воспитать в коллективе своих командиров и для тебя. Вдобавок (может ты и не знал), ты у нас первый кандидат на получение Золотой звезды. Это открывает замечательные, широчайшие перспективы. Так что теперь, дело за тобой. Постарайся, не подведи старших товарищей.
Виктор командирские разглагольствования слушал вполуха. Дорохов говорил в принципе правильные и понятные вещи. Разумеется, будет тяжело — ведь от полка остался огрызок, а немец прочно захватил свое господство в воздухе. И, разумеется, что на него теперь нагрузка возрастет. Кто везет, того и грузят — эта старая пословица верна, так было, так и будет. А у него сейчас больше всех сбитых в полку. Только какой с этого прок? Разумеется новое звание это неплохая ступенька для начала карьерного роста. Это очень пригодится для нормальной жизни в дальнейшем, после войны. У военных неплохая и стабильная зарплата, пенсия Золотая звезда это тоже прекрасно и престижно. Вот только какой в этом всем смысл? Зачем награды и звания мертвецу? Только что. совсем неожиданно для себя Виктор понял, что ему не суждено выжить на этой войне. Слишком часто ему везло и это не могло продолжаться долго. В этом он успел убедиться, потому что уж слишком много уже хороших людей погибло вокруг.
Только в столовой, за ужином, Виктор узнал все новости. А они были нерадостные, настолько нерадостные, что в пору плакать. Когда зажгли Евсеева, высота для прыжка оказалась слишком маленькой, купол парашюта не успел наполниться воздухом и комэск-два сильно ударился о землю. Полковой врач тут был бессилен и его сразу повезли в госпиталь. Там Евсеев и умер во время операции, так и не приходя в сознание. Об этом сообщили прямо перед ужином. Во время утреннего вылета ранило Лапина — в короткой и безрезультатной стычке с месерами, в его истребитель попала одна пуля. Причем самолет практически не пострадал — всего-то и дел механику, что латку поставить, а вот летчик, с перебитой рукой, надолго выбыл из строя. При бомбежке, той же бомбой, что убила Лившица, был ранен капитан Жуков. Погиб Шишкин, расстрелянный мессерами на взлете. Сразу четырех летчиков потерял полк, причем не зеленых сержантов, а уже опытных, успевших повоевать.
И поэтому и настроение было похоронное, приняв двойную порцию водки народ в столовой за малым „Черного ворона“ не пел. Такие потери полк не нес еще ни разу. Теперь Виктору стала понятна причина столь странного внимания Дорохова к своей персоне. Видимо, пытался командир, как мог и умел, укрепить боевой дух оставшихся летчиков. Отсюда и двойная норма водки и разговоры. Как оказалось, комполка лично разговаривал со всеми оставшимися летчиками.
Этим вечером Саблин напился. Двойной наркомовской нормы оказалось слишком мало чтобы заглушить тоску и заснуть, да и спать в душной палатке ему не хотелось. Он лег на улице, на небольшом стожке сена. Но и здесь сон все равно не шел, зато захотелось выпить, и он выпил всю свою заначку из трофейной фляги. Сам, ни с кем не делясь, запивая теплую водку теплой же водой. Напившись, он плакал, жалея себя и Игоря, жалуясь ночному небу на свою несчастную судьбу…
Утром у Виктора сильно болела голова, а вид был словно у не очень свежего утопленника. Дорохов это заметил и после похорон жестко вздрючил на построении. Комполка рвал и метал, Саблин ни разу не видел его таким разгневанным и результат не заставил себя ждать. Лукьянов с Кузнецовым улетели на задание, Турчинский, и Дегтярев ждали у самолетов, а только он, Виктор, маялся несусветной дурью. Под глухие команды заместителя начальника штаба он занимался строевой подготовкой. Приходилось маршировать и тянуть носок, под жгучим солнцепеком, с дикой головной болью и сушняком. Но куда болезненней воспринимались насмешливые взгляды техников и механиков, которые Виктор ощущал буквально кожей. Наказание Дорохов придумал воистину жестокое. Саблин был в бешенстве и одновременно сгорал от стыда. Он, самый результативный летчик полка, вынужден маршировать, словно зеленый сопляк при прохождении КМБ.