— Я не буду этого делать, — тихо ответил Виктор. — Ты не должна и ничем не будешь отличаться от других моих подчиненных. Или ты хочешь, чтобы командир эскадрильи пошел к вашему старшине утрясать этот вопрос? Этого не будет никогда.
— Командир эскадрильи, — фыркнула она, — смотри не лопни… И вообще, что здесь такого? Лешка вон сказал, и Ольку уже никуда не ставят.
— Эскадрильей командую я, а не ты, — ответил он. — И под твою дудку в ней ничего делаться не будет.
— Какие мы принципиальные, — девушка нырнула в землянку и вернулась уже одетая. — А если я тоже стану в позу?
— Снимай трусы и становись, — разговор, да и сама Майя уже стали раздражать. В голове все мысли вертелись только вокруг смерти жены.
— Я тебе что, — угрожающе сказала она, — проститутка какая-то?
Виктор хотел сказать, что именно такая, но промолчал.
— Что молчишь? — Майя начала заводиться, накручивая сама себя. — Вот так ты ко мне относишься?
— Лучше бы я к тебе вообще не относился, — буркнул он. Угнетала мысль, что жену убило больше месяца назад, а он все это время преспокойно жил с Майей. Душил стыд за собственное прегрешение, давила злость на Майю. Он понимал, что в измене виновен только он один, но почему-то было легче считать крайней именно ее.
— Что ты сказал? — Майя побледнела. — Что ты сейчас сказал? Ах ты, козел! Раньше хороша была, теперь не очень? Что-то быстро из тебя дерьмо поперло, три дня как командовать стал, и то…
— Успокойся, пожалуйста, — тихо попросил Виктор, — тут дело совсем не в тебе. Послушай…
— Да ты, тля копченая, меня на руках носить должен, — Майя не желала ни слушать, ни успокаиваться. — Ты себя в зеркале давно видел? Кому ты вообще нужен такой, кто тебе даст? Относиться он не желает, ты погляди! — она возмущенно фыркнула. — Это я не желаю. Иди-ка ты нахер, жлоб. Проваливай отсюда!
Виктор потер виски, от ее криков разболелась голова. Сказал равнодушно:
— Красноармеец Бирюкова, вы забываетесь.
Майя презрительно оглядела Саблина с ног до головы и, плюнув под ноги, исчезла в землянке. Он равнодушно пожал плечами, явный разрыв отношений с девушкой как-то проходил мимо сознания. Главным было другое…
Дальнейший день Виктор помнил плохо. Он что-то делал, что-то говорил, но это все проходило мимо сознания, словно происходило не с ним, а с другим, совершенно посторонним человеком. Словно механически управлял самолетом, в бою с "мессерами" командовал совершенно бездумно, автоматически, за что едва не был сбит – спас ведомый. Лишь потом, видя как из зажжённого Рябым "мессера" выпрыгнул темный комочек, что-то шевельнулось в душе. Он развернул самолет в сторону так раздражающей белизны парашюта, довернул, ловя в тонкие линии коллиматора висящее на стропах тело, прикинул упреждение. Дымные штрихи пуль и нарядов проложили в небе короткую дорожку, он скорректировал трассу, показалось, будто мелькнуло что-то розовое и парашютист, словно стал короче. На секунду мелькнуло удовлетворение и все снова стало на круги своя…
Вечером он не мог найти себе места. То беспрестанно курил, то начинал ходить кругами. На душе было тоскливо и погано. Вся эта война, все и всё вокруг опротивело ему. Он и сам был себе противен. За свою глупость и трусость. За то, что погибла жена. За то, что проведя в этом времени уже полтора года, так и не сумел его изменить, не сделал ничего хорошего и полезного. Лешка Соломин пытался его разговорить, узнать причину депрессии, но был услан в матерной форме. Остальные стали держаться от Виктора подальше…
Солнце еще всходило. На горизонте занялась розовая заря; от нависшей над ней черной тучи заря казалась еще алее. Ночью был небольшой дождь, и аэродромная трава была усеяна искрящимися дождевыми бусинками. Виктор ночевал под самолетом, на чехлах, и немного продрог. Зато утром стало немного легче. Сон притупил вчерашнее, боль утраты утихла. Потом захлестнула текучка, затем на аэродром прилетели три "Яка" из резерва дивизии, и ему стало не до своих переживаний.
Прибывшие самолеты оказались родом из девятого гвардейского и были уже порядком изношены. Виктор облетал все три и остался недоволен. Пришлось в очередной раз, но уже насовсем, отбирать машину Острякова. У того был Як-1б из полученных в апреле, он выгодно отличался от остальных малым износом и Виктор здраво рассудил, что комэск на такой машине всяко навоюет побольше желторотика. Палычу только осталось перерисовать тактический номер на любимые Саблиным "24" и разрисовать фюзеляж россыпью звезд. Делать какие-либо другие рисунки попросту не было времени.
— А она мне говорит: "Что ты делаешь?", а сама, чувствую, дрожит вся… и голову так наклонила, — от приятных воспоминаний глаза старшего лейтенанта Чурикова – командира второй эскадрильи, подернулись маслянистой пленкой.
Низкие тяжелые тучи часто проливались дождем, прижимали к земле, не давали летать. Непогода резко сократила деятельность авиации. Летчики, оказавшись не у дел, сгрудились под тентом: травили анекдоты, рассказывали байки.
— А дальше что? — не выдержал Остряков. От услышанного рассказа у него покраснели уши.
— Дальше? — Чуриков снисходительно посмотрел на молодого и поправил пилотку, — дальше было в подсобке! — он усмехнулся, показав крупные белые зубы. Новый командир эскадрильи был в полку всего десять дней, но уже успел отличиться, завалив в боях "мессера". Высокий, плечистый, со сломанным носом, он больше напоминал боксера-тяжеловеса, чем летчика.
— Что-то ты, Витя, мне не нравишься в последнее время, — негромко, чтобы не слышали сидящие рядом летчики, сказал Иванов, — смурной какой-то.
— Так погода видишь какая? — попробовал отшутиться Виктор.
— Да брось ты, — отмахнулся Иванов, — ты вчера тоже такой был. В себе замкнулся, молчишь, волком смотришь, злобствуешь.
Виктор промолчал.
— Твои болтают, что на "мессеров" стал кидаться, в самое пекло лезть. Ты ведь раньше таким не был, жить надоело? Ладно, сам-то загнешься, но ребят своих зачем за собой в могилу тянуть?
Саблин и эти вопросы также проигнорировал.
— Это все из-за твоей бывшей? Майи? — Иванов был упрям и если чего-то хотел узнать или услышать, то обычно действовал без сантиментов. — Так было бы из-за чего! Она тебя дерьмом поливает, а ты страдаешь. Забудь как страшный сон.
— Чего вы ко мне пристали? — буркнул Виктор. — Вчера Сашка с Лешкой пытали. С утра Шубин прямо таки отцом родным стал. Теперь ты…
— Так жалко тебя. Пропадешь ни за грош и еще других за собой потащишь. И было бы из-за чего… Ну вот скажи, на хрена тебе эта блядь? Она вчера перед химиком хвостом крутила. А ты же нашего химика знаешь, он теперь не успокоится…
— Причем здесь Майя? — сдался Виктор. — Я про нее давно забыл. Нахрен. — Подробности личной жизни Майи были ему уже практически неинтересны. Она ушла не оставив ни впечатлений, ни тоски.
— Вот и отлично, — Иванов посчитал свою миссию практически выполненной и резко повеселел. — Слушай, — видимо пытаясь развить успех, он зашептал Виктору на ухо, — у меня знакомая в госпитале работает, неподалеку. Хорошая знакомая. У нее подруга есть, тоже хорошая. Давай, как наступление стихнет, в гости сходим. Все будет в лучшем виде, обещаю. Сейчас там делать нечего, у них работы во, — он провел большим пальцем по горлу, — но скоро будет можно.
— Ну хорошо, — вяло согласился Виктор, — сходим.
— Отлично, — усики Иванова победно приподнялись. — Видишь? Все для тебя? Цени! — Он усмехнулся и потянулся за очередной папиросой. Виктор тоже закурил, размышляя о своем. О смерти жены он никому не говорил, и его мрачное настроение принималось с непониманием. Друзья пытались узнать причину, пытались растормошить, правда, без особого успеха. Их назойливость немного злила. Впрочем, внимание тоже было приятно. Виктор все больше ощущал, что он уже прирос к этому миру, прижился здесь. Что, оказывается, здесь уже есть много людей, которым он дорог…
Облака норовили прижать к земле, сливались впереди в белую муть. Смотреть можно было лишь в стороны, да и там видимость ограничивалась всего парой километров. Что можно найти в таких условиях, было неясно, но приказ есть приказ и пришлось лететь. Первый вылет, с утра, сделал сам Шубин, взяв в ведомые Гаджиева, теперь пришлось лететь Виктору с Рябченко. Полет проходил погано: в глазах рябили дороги, от непрерывного бокового наблюдения кружило голову, как на карусели. Над районом барражирования погода была не лучше и он, тихонько матерясь, принялся нарезать круги на высоте метров двести. Выше не позволяла сплошная пелена облачности, ниже земля…