- Хэндэ хох, - повторил обладатель простуженного голоса, - Куда встаешь? А ну лежать! Цурюк! - добавил он, видя, как Саблин пытается приподняться. За бруствером послышались приглушенные голоса, замелькали ушанки и каски.
- Я свой, - Виктор поразился, насколько жалко и слабо звучал его голос. - Я советский летчик! - “Дежа-вю”, - мелькнула в голове глупая мысль, - “Я это недавно где-то слышал”. - Не стреляйте, я свой.
Теперь над бруствером торчали три ушанки и две каски, число нацеленных стволов тоже увеличилось.
- Ползи сюда, - прохрипел, после короткий дебатов, простуженный голос, - руки не опускать. Дернешься, пристрелим…
Ползти по снегу с поднятыми вверх руками оказалось неудобно и унизительно. Но он, сопровождаемый нацеленными стволами, дополз до бруствера, где его, словно мешок с картошкой сдернули в траншею, чувствительно приложив лицом об пол. Потом немного протащили по узкому ходу траншеи и швырнули к стенке широкого окопа.
- Кто такой? - обладатель простуженного голоса оказался худым, высоким моряком.. Ствол его винтовки смотрел Виктору прямо в переносье. Остальные матросы сгрудились за его спиной, рассматривая. В драных бушлатах, осунувшиеся, с красными от недосыпа глазами, они мало были похожи на привычный образ моряка, в бескозырке и клешах. На Виктора они смотрели очень недобро.
- Я летчик. Сбили за линией фронта, к своим возвращаюсь. Да вот, документы, - он полез было в карман, но сержант прервал:
- Стоять! Руки выше подними. Михайлов, проверь.
Михайлов, самый низкорослый из присутствующих, в надвинутой на самые глаза каске, споро обшарил его карманы, ловко выдернул из ножен финку и лишь немного замешкался, извлекая из внутреннего кармана пистолет.
- Летчик? - глаза у него округлились, когда он раскрыл трофейные немецкие документы. - Братцы, да мы шпиона взяли.
- Виктор хотел было оправдаться и сунул руку достать свои документы из гимнастерки. Но Михайлов резко взмахнул рукой и впечатал рукоять пистолета ему в лицо. Уставший и измотанный долгим переходом Саблин едва успел увидеть его замах, как мир провалился в кровавую муть…
В себя пришел он позже, лежа на дне окопа. В голове гудело, перед глазами проплывали разноцветные пятна, а к горлу подкатывал тошнотный ком. От сильного головокружения, хотелось наблевать прямо на обступившие его ноги в клешах с замызганными ботинками.
Между тем, над его телом шли ожесточенные дебаты. Двое моряков предлагали его быстренько расстрелять, другие двое упирали на то, что расстрелять всегда успеют, а для начала неплохо бы показать шпиона начальству. Высокий моряк, что с хриплым голосом, пока хранил молчание, изучая немецкие документы, бросая на Саблина задумчивые взгляды.
- Я швой, - Виктор решил не сдаваться, получить пулю от своих, решительно не хотелось. - Старший сержант Шаблин… што двенадшатый иштребительный полк… шбит над Мариуполем… 9 марта… перешек фронт ношью…документы не мои… немца заштрелил… трофейные.
Слова давались с огромным трудом, рот был полон крови, разбитые губы онемели . Во рту что-то было не так. Он сплюнул кровь и вместе с кровью вылетели осколки зубов.
- Шука! Ты мне шубы выбил! - Злость и обида придали сил, он поднялся на ноги и с короткого размаху, как учил Шишкин, зарядил Михайлову по морде. Тот отлетел в дальний угол и затих, а на Виктора накинулись уже вчетвером. Он пытался отбиваться, успел хорошенько врезать в глаз высокому моряку, но кто-то сбоку заехал ему прикладом в голову и мир снова померк.
Некогда беленый, но теперь покрытый копотью потолок был весь в трещинах. Это было первое, что Виктор увидел, открыв глаза. В голове было удивительно пусто, тело казалось неподъемным, все ныло. Губы пульсировали болью, а во рту ощущался привкус крови. Он лежал, как и был одетый, в сапогах, на чем то твердом. Попытка подняться добавила резкую боль за ухом, заныли ребра, а мир вокруг начал плавно покачиваться.
В комнате, он был не один. За столом, у окна, в одних подштанниках, сидел тот самый длинный моряк, и пытался бриться, рассматривая себя в осколок зеркала, болезненно морщась при каждом движении. Один глаз у него основательно заплыл, наливаясь синевой.
- О, очнулся, хороняка. - Моряк скосил на него здоровый глаз, - Ну, раз глазами лупаешь, значит, жить будешь…
- Где я? - Головокружение начало проходить и Виктор уселся на жесткий топчан. Комната была маленькая, с двумя топчанами и маленьким, похожим на вагонный, столиком. Второй топчан, на котором восседал моряк, был застелен белой тряпкой. Приглядевшись, Виктор узнал в ней остатки своего маскхалата.