— Лесь…
— М-м? — чуть оборачиваясь.
— Не придумывай, пожалуйста. Не надо ни у кого ничего брать в долг. Я готов помочь безвозмездно. Только скажи, — слова звучат искренне.
Олеся водит лопаткой по сковороде, низко опустив голову.
— Спасибо, Мирон. Это очень мило с твоей стороны…
— Да не мило! — злится. — Это нормально! Я хочу вам помочь.
В кухню входит Пашка — выкинуть огрызок и стащить котлеты, запах которых проник в комнату, заставляя урчать желудок и отвлекая от уроков.
— Что за шум?
Олеся и Мирон переглядываются.
— Ничего, сынок.
— Твоя мама не хочет, чтобы я помог вам с ремонтом, — одновременно.
Пашка хватает готовую котлету, кладет на кусок хлеба и дует на пальцы.
— Горячая какая! Мам, так почему он не может нам сделать ремонт? Он же и так нам помог.
— Вот, именно поэтому, — недовольно косится на сына. — Может, ты дождешься нормального ужина, а не будешь «кусочничать»?
Пашка, игнорируя взгляд матери, впивается в импровизированный бутерброд, жует, широко открывая рот и блаженно закатывая глаза.
— Вкуснотища! Я еще уроки не доделал, а терпеть голод больше не мог, — наливает себе сок из пакета. — А что касается ремонта, так ты сама вчера говорила: чем быстрее мы съедем отсюда, тем больше денег сэкономим. Так что не вижу причин отказываться от помощи друга, — захватив стакан, возвращается в комнату.
— Видишь, тебе даже сын говорит, что не стоит делать все самой, когда есть я. Можешь сама выбрать проект, нанять работников и заказать мебель. Мне будет только в радость это оплатить.
Олеся выключает огонь под сковородой с последней партией котлет, подогревает воду в чайнике и, достав свою кружку, садится рядом с Мироном.
— Может, ты тоже хочешь перекусить до ужина?
— Не откажусь, — улыбаясь, урчание в животе подтверждает его желание.
— Скромник, — фыркает, делая себе и мужчине бутерброды «по-Пашкиному», снова наливает чай. Вспомнив о крутящейся под ногами Мишке, сыплет ей корм. — А ты без котлет обойдешься.
Они едят какое-то время, не прерываясь на разговоры. И в этой тишине столько спокойствия, что оба боятся спугнуть его, начав говорить. И все же Олеся прерывает молчание. Ей нужно выговориться, объяснить, не пожаловаться, но выплеснуть то, что давно травит ее изнутри.
— Это не потому, что я тебе не доверяю или хочу обидеть. Это из-за моего страха. Я боюсь зависеть от мужчины. Понимаю головой, что ты — совсем не как мой бывший муж, но внутри стопор стоит, будто молния на щитке «не подходи», «убьет», «опасно». Я знаю, что ты не станешь делать нам зло или отвечать равнодушием. Пашка правильно сказал, ты стал для нашей семьи настоящим другом. Как Света или Слава. Однако мне не хочется злоупотреблять твоим хорошим отношением.
— А если я сам хочу, чтобы мной «злоупотребляли»? Подумай сама, тебе будет легче довериться профессионалам, понадобится меньше времени и сил на ремонт. А взамен я не прошу многого — ваше общение, твою домашнюю еду, вкусный чай…
— Обычный у нас чай, — перебивает. — Это несоизмеримо, понимаешь? Ты и так сделал для нас так много! Мне будет комфортнее взять в долг у Светы, чем безвозмездно у тебя… Однажды я доверилась мужчине во всем, полностью, а в итоге осталась ни с чем — хорошо, что была работа, и нам с сыном подвернулся вариант со съемом этой квартиры. Я долгое время мирилась с изменами и предательством мужа, в браке и после. Надеялась, что человек поменяется, перестанет быть эгоистом, вспомнит, что у него есть сын, но этого не случилось. Когда мы виделись в последний раз, я попросила его больше не приходить, звонить Пашке, если он хочет с ним пообщаться. И знаешь. Ничего. Абсолютная тишина. Я не могу сказать, что сын страдает, но он до сих пор не понимает, чем вызвано такое отношение к родному человеку. Поэтому я боялась, что, привязавшись к тебе, он может получить тот же удар в спину… Хорошо, что мои опасения не оправдываются… Что-то я с тобой заболталась, нужно еще суп заправить, — Олеся встает, убирает пустые чашки в раковину. Мирон смотрит на ее действия и понимает, что за ними прячутся ее страхи, комплексы и переживания.
— Хорошо, я не буду настаивать, прошу лишь: если возникнут вопросы или проблемы, скажи мне, ладно? Мы обязательно что-нибудь придумаем, — ловит ее грустную улыбку, не выдерживает, поднимается из-за стола и обнимает Олесю со спины. Осознает, что вторгается в ее личное пространство, но не хочет отпускать. Она вздрагивает, но не отшатывается, а он утыкается носом ей в макушку и дышит, чувствуя, как легкие наполняет вкусный запах уюта, покоя и детства.
— Эй, ты меня раздавишь, — румянец со щек перекидывается на шею и грудь. Она не хочет терять чувство защиты, которое обретает рядом с Мироном, но прерывает объятия, понимая, что те будят в ней не только дружеские чувства. — Может, сходишь к Пашке, проверишь, как он сделал уроки?
Полунин отстраняется. Все, что угодно. Он сделает для этой женщины все, что она захочет, лишь бы была счастлива. Даже если ему самому будет от этого плохо.
— Уже иду. Но я еще вернусь, — обещает.
Уходя в комнату, Мирон забирает с собой Мишку, чтобы не мешала хозяйке готовить и чтобы унести с собой немножко тепла.
***
Пашка дописывает последний пример, когда в комнату входит Мирон, выключает музыку.
— Как успехи? — гость садится на диван, устраивая на коленях кошку. Мишка прикрывает глаза и мурчит от удовольствия. Сытая и обласканная.
— Закончил, считай. Чего мама? Так и отказывается от помощи? — откладывая ручку и закрывая тетрадь.
— Пока да, а я все думал, в кого ты такой упертый? — ухмыляется.
— Уж точно, не в отца, — хмыкает Пашка, складывая школьные принадлежности в рюкзак. — Играть будем?
Мирону так хорошо на диване, расслабленно, спокойно, что даже джойстик в руки брать не хочется, тем более придется для этого сгонять с коленей кошку.
— Может, посмотрим спортивный канал? Сегодня должна быть интересная игра по гандболу.
Подросток хватает пульт, включает телевизор и ищет нужную передачу.
— Похоже, только началась… Ты ставку сделал?
— Нет, мне просто нравится следить за спортивными событиями, — смеется Полунин. — Я тебе уже говорил, что тотализатор — не мое. Когда я был подростком, постоянно на что-то ставил, благо, отец был умнее меня и не запрещал. Просто однажды, когда я потерял тормоза, он позвал меня к себе и показал таблицу расходов. За месяц я умудрился проиграть несколько его зарплат, заметь, это немалые деньги, и я знал, на что ставлю. Точнее, думал, что знаю. К сожалению, букмекерство, как и казино, рассчитано на то, что люди верят в удачу и не скупятся, когда дело касается игры.
— Но ведь есть те, кто выигрывает! — восклицает Войтович.
— Теорию вероятности знаешь? Возможность выигрыша настолько мизерна, что о ней даже не стоит думать. Я выигрывал, да, но это были копейки по сравнению с тем, что я терял. Хуже всего, когда человек перестает себя контролировать, не успевает или не хочет остановиться, залезает в долги. Когда отец начинал, с чем ему только не приходилось сталкиваться… Даже сейчас этот бизнес можно назвать околокриминальным.
— Тогда зачем ты им занимаешься? — спрашивает Пашка. Действие на экране не интересует его столько, сколько этот разговор.
Мирон пожимает плечами.
— Я больше ничего не умею и должен помогать отцу. Когда-нибудь придет время отпустить его на заслуженный отдых. Не хочется, чтобы дело его жизни пропало. Соня, моя младшая сестра, вряд ли сможет управлять фирмой. Да и не женское это дело. Совсем.
Пашка пять минут смотрит в телевизор, обдумывая слова мужчины. Он бы тоже хотел жить с целью, быть хоть немного похожим на отца, но тот никогда не был для него авторитетом, просто человеком, который постоянно задерживался на работе, и из-за которого часто плакала мама.