— Вот, держи, — смотрит, как мать пьет, поддерживает ее подрагивающие руки, чтобы ничего не пролилось. — Мне выключить плиту?
Вопрос заставляет Олесю моргнуть, а затем встать. Конечно, ничего не изменилось, мир по-прежнему продолжает существовать. За окном все так же шумит вечерний Петербург, а в домах люди готовят ужин и делают уроки с детьми. Все, как и должно быть.
— Я сейчас сама посмотрю. Суп, наверно, тоже доварился.
Они идут в кухню, где совсем недавно обсуждали прошлое и будущее, а теперь сюда вновь ворвалось настоящее — неприглядное, серое, бесцветное. Оно тяжелым облаком повисло под потолком, сгустило атмосферу тепла и уюта, и даже аромату приготовленной домашней еды не удается его разогнать.
— Жаль, что Мирон ушел… даже не поел, — Пашка разливает чай, себе обычный, маме — ромашковый (ведь он успокаивает, да?), а затем чуть открывает форточку, спасая кухню от дыма раскуренной сигареты.
— Возьму завтра на работу, угощу девчонок, — пожимает плечами Олеся, посмотрев на противень, затем выбрасывает окурок, который не принес ничего, кроме першения в горле. Есть совсем не хочется, но она садится за стол, цедит чай маленькими глотками, греет руки о кружку и прячет за ее кромкой красные глаза. Ей стыдно за свою слабость.
— Может, я позвоню тете Свете и скажу, что ты заболела? — предлагает Пашка, внимательно разглядывая лицо матери и отмечая ее бледность и даже болезненность.
— Нет. Не надо. Мне уже лучше, — врет не столько сыну, сколько самой себе. Уговаривает не поддаться своим эмоциям еще больше.
Пашка молча жует какое-то время, прихлебывая чай из кружки.
— Сердишься на меня за то, что я не сказал о звонке?
— Сержусь, — простой ответ на такой же вопрос, — ты должен был меня предупредить. Вместо этого приплел сюда Мирона. Это не его заботы, понимаешь?
Пашка вскакивает, начинает ходить от двери к окну, размер помещения не позволяет ему двигаться на более длинную дистанцию, а хочется бежать. Был бы рядом стадион — пару кругов намотал бы точно.
— Ну, ладно тебе! Хорош! Ты должна быть мне благодарна, что Сергей теперь сюда больше не явится, — горячо и импульсивно.
— Он твой отец и имеет право общаться с тобой в любое время, — устало, подпирая голову рукой.
— Вот именно! Со мной! Только почему-то все наше общение даже не включало в себя вопрос «как дела?». Не надо делать вид, что он продолжал таскаться к тебе из-за меня. Это неправда. Его никогда не интересовала моя жизнь, только собственные желания. И я не понимаю, почему ты сейчас не радуешься тому, что все это, наконец, прекратится? У нас все налаживается — квартиру отбили, будем ремонт делать, бабушку на новоселье в гости позовем, тетю Свету с дядей Славой… Да что угодно! Теперь не нужно оглядываться назад и зависеть от чужого мнения. И все благодаря Мирону, который сейчас почему-то вместо того, чтобы ужинать с нами, уехал…
— Он меня поцеловал, — признается Олеся и прикусывает нижнюю губу, прерывая бесконечный поток слов, от которых хочется спрятаться. Она могла бы ничего не рассказывать сыну, но тот все равно рано или поздно узнает. А еще ей хочется увидеть его реакцию, понять, что тот думает на сей счет. Ей просто нужно с кем-то поделиться этим, в конце концов! Потому что она совсем не знает, что думать, что делать и как себя вести дальше. Ничего не знает. Полная неразбериха в душе и голове. Где бы раздобыть таблетку от самой себя?
Пашка останавливается и чешет затылок.
— Значит, вот какую шоковую терапию он имел в виду… Саня был прав… Я не замечал очевидного. То есть я, конечно, видел, как он заботится о нас… — садится на прежнее место, на автомате отпивает остывший чай. — Мам, и что теперь?
Олеся трет виски, встает к окну, снова закуривает. В этом нет никакой необходимости, просто привычные монотонные действия, которым сейчас не мешает даже присутствие сына.
— Не знаю, — слова сквозь дым и сомнения.
Пашка вскидывает на нее глаза с немым «и кто здесь взрослый?».
— Хэй… Ну, ты чего? Все же просто, нет? Если он тебе нравится, то вы будете встречаться, если нет — то… Пусть он только не уходит из нашей жизни, ладно? Мне с ним интересно…
Олесе еще хуже становится от этих слов. Мирон сумел так внезапно, но так глубоко войти в их жизнь, что они этого даже не замечали до сегодняшнего дня. От мысли, что его больше не будет рядом, у нее начинает болеть живот, и женщина давится сигаретным дымом, тушит недокуренную сигарету. Закрытая форточка — знак «стоп» в разговоре.
— Утро вечера мудренее. Я пойду в душ, а потом лягу, а ты прибери здесь немного, ладно?
Вода стекает по коже, Олеся дерет себя мочалкой, соскребая прошедший день. Только губы, хранящие на себе ощущение чужого прикосновения, не трогает. Ей было бы жаль, если бы оно исчезло в сливе ванны.
себя посушить волосы, она ложится, прячется под одеяло и на пару секунд прикрывает глаза. Тянется к телефону, чтобы поставить будильник, опрометчиво ищет пропущенные звонки или сообщения, и не находит. Глупо расстраиваться. Невозможно, когда настроение ниже плинтуса. Закрывает глаза и тратит все силы, что остались, чтобы держать их в таком положении. Она не будет звонить сама, спрашивать ни о чем не будет. Мысленно задает терзающие ее вопросы сама себе, но быстро понимает всю бесполезность этого действия. Ей никогда не узнать, что творится у другого человека в голове. Был ли этот поцелуй чем-то большим, чем терапия? Будет ли его повторение? Что вообще дальше? Успокоительное — причина ее сна.
Паша, прибрав на столе, тоже принимает душ и ложится, только волосы не стал сушить, чтобы не разбудить маму. На столе брякает телефон, сигнализируя о входящем сообщении.
«Как мама?»
«Спит. Это правда, что ты ее поцеловал?»
«Правда. Ты против?»
«Нет. Только если сделаешь ей плохо, убью»
«Не сомневаюсь. Вечером заберу ее с работы, не теряй»
«У вас свидание?»
«Да. Спокойной»
«Спкнч»
Отложив телефон, Пашка берется за ручку и блокнот, старательно выводит буквы, зачеркивает, и снова пишет.
Меняются сезоны, года, календари,
Вся жизнь как на перроне, не жалуйся и жди.
Чужой толпы движенье, есть лишь сейчас и здесь,
Без лавочек и стульев, чтобы на миг присесть.
Зайти бы в нужный поезд, да в нем уехать вдаль,
Их тысячи. Как выбрать, чтобы потом не жаль?
Швырнув багаж на рельсы, шагнуть в пустой вагон,
Оставив где-то сзади в тумане тот перрон.
Пашка засыпает около полуночи, не вынув наушники.
Часы показывают три то ли ночи, то ли уже утра. Мирон не спит, ворочается в своей постели, в который раз думая о том, что она слишком большая для него одного. Он вспоминает прошедший день, проматывает снова и снова события, которые привели его к бессоннице — не первой, но вот так — никогда. Ему хочется написать Антону и спросить у него совета, но он не делает этого, так как друг уже давно спит, ведь сон — лучшее лекарство, да и не поможет сейчас никто, кроме него самого… И той, кто тоже давно спит.
***
Свете достаточно взглянуть на подругу, чтобы понять, что у нее что-то произошло. Она оставляет сотрудниц работать, а сама тянет Олесю в кухню, где уже гудит кофеварка.
— Ну?!
Олеся достает контейнер с пирожками, медленно садится и закрывает лицо руками. Не хочется ничего говорить. Молчит, слушая жужжание работающей техники, ищет в привычной обстановке «якорь». Ей нужно уцепиться за него, чтобы выплыть из состояния анабиоза, в котором пребывает все утро. И дело не только в таблетках. Просто женщина снова чувствует себя поломанной куклой, выброшенной на помойку. Только воспоминания о поцелуе не дают ей утонуть в собственных эмоциях.
— Если ты сейчас не начнешь рассказывать, я отправлю тебя домой, — предупреждает Света, когда ее терпение подходит к концу. — И позвоню Паше.
— Не надо, он в школе, не отвлекай его по пустякам.