— Откуда ты взялся на мою голову такой, все понимающий? — улыбается Олеся.
— Увидел твое лицо в толпе и не смог пройти мимо, — отвечает Мирон и снова целует в припухшие губы. — Очень не хочется тебя отпускать, но нужно позвонить в доставку.
Она отстраняется, услышав, как хлопает входная дверь.
— Я дома! Все одеты? — громко и сквозь улыбку провозглашает Пашка.
— Будешь так шутить, сниму с тебя штаны и выпорю, — смеется Олеся, встречая сына и принимая у него несколько бумажных пакетов из ресторана быстрой еды. Мишка, услышав появление молодого хозяина, освобождает Мирона от своего общества, а тот, тоже выйдя в коридор, забирает пакеты у Олеси.
— Решил, что вы устали, и будет лень что-нибудь готовить, — объясняет Пашка, — взял на свой вкус.
Мирон с Олесей переглядываются, а потом одновременно обнимают подростка. Домашний вечер может быть приятным даже с совсем не домашней едой. Главное, чтобы вся семья была в сборе.
20
— 20 -
Мы просыпаемся и засыпаем,
Вместе об одном мечтаем:
Любить — чтобы раз и навсегда.
Мы просыпаемся и засыпаем,
Честно мы в любовь играем.
Пойми, на двоих одна душа.
М. Марвин — История
Это происходит на самом деле — то, чего Мирон так долго и терпеливо ждал. Все сложилось наилучшим образом — Пашка запросился переночевать у друга, а у Олеси выпало два выходных дня. Первый из них сейчас настойчиво подходит к своему логическому завершению — после походов по магазинам, обеда у Антона и Настасьи, а затем и ужина в уютном ресторане они едут к нему домой. Поводом служит любопытство Олеси, которая еще ни разу здесь не была, но оба знают истинную причину. Еще одно испытание на совместимость, будто запуск ракеты, требует от Мирона сосредоточенности и контроля. Он не боится напугать своими действиями, но отчаянно желает сделать все красиво, так, как того заслуживает его любимая женщина. И пусть кто-то скажет, что в физической близости нет ничего экстраординарного, что это естественный процесс, существующий веками, способ не дать человечеству погибнуть, Мирона это не волнует. У него есть задача, здесь и сейчас. Если не поразить своими способностями, то хотя бы сделать приятно, перебить новыми ощущениями те, что были с другим мужчиной. Он хочет окончательно стереть того из памяти Войтович, камня на камне не оставить от уже и так разрушенного дома.
— Жаль, что сейчас зима, и я не могу прокатить тебя на своем мотоцикле, — просто чтобы что-то сказать, перестать думать о том, что волнуется, как мальчишка.
— У тебя еще будет шанс проявить свой бунтарский характер, — Олеся чуть улыбается, что никак не может скрыть волнение. Какой мотоцикл, если ее и так чуть потряхивает, несмотря на плавный ход автомобиля?
— Бунтарь? Нет. Возможно, был в юности, но сейчас я очень спокойный, тихий, даже домашний рядом с тобой. — Не услышав возражений, поворачивает голову вправо, любуется профилем пассажирки. — Тебе не стоит волноваться, я не сделаю ничего, что бы ты не захотела сама, — чувствует ее. Удивительно, но на подсознательном уровне ловит импульсы неуверенности и пытается словами подарить спокойствие, которого у самого не так много.
Олеся прикрывает глаза, чуть приподнимается, чтобы поправить полы купленной сегодня шубки, передергивает плечами. Он так просто понимает ее без слов, что это удивительно. Кажется, что ей никуда не деться от этого внимательного взгляда, и дело не в том, что они заперты в машине и одном из городских заторов. Ей хочется сказать, что она не нуждается в чем-то особенном, запросы не особо большие. Ей не столько важен результат, сколько сам процесс — возможность быть рядом, максимально близко. Слова остаются невысказанными, вместо них она произносит другое.
— Если бы я тебе не доверяла, то сейчас меня бы здесь не было, — она думает, что это правильно. Это то, что должно успокоить ее взвинченные нервы. То, что он хочет услышать. Она ошибается.
Мирон молчит какое-то время, пока сменившаяся песня по радио вырывает его из собственных мыслей.
— Я просто предлагаю тебе перестать думать и анализировать то, что происходит. Я хочу, чтобы ты немного расслабилась и продолжила получать удовольствие от этого дня. Ты говоришь мне о доверии, но я никогда не сомневался в нем. Без него здесь не было бы не только тебя, но и меня. Вообще бы ничего не было… Посмотри в зеркало, в твоих глазах нет лжи, но я вижу страх, а не просто волнение, как у меня, и это расстраивает. Если бы не необходимость следить за дорогой, я мог бы сделать так, чтобы ты перестала бояться. Я бы хотел все время смотреть на тебя, трогать, чувствовать твое тепло. Если это не любовь, то я не знаю тогда, что это…
Олеся прячет лицо в воротнике, окунается в мягкий мех, щекочущий ноздри. Дышит.
— Я не могу не бояться, я столько времени была одна…
Мирон возвращает взгляд на дорогу. Ему хочется съехать на обочину, обнять Олесю и поделиться с ней своей уверенностью, но автомобиль, как назло, тащится в крайнем левом ряду — хотел как можно быстрее оказаться дома.
— Лесь, я только что признался тебе в любви, а ты вместо того, чтобы смотреть вперед, снова оборачиваешься к прошлому… Ты делаешь это, чтобы меня разозлить?
Она пугается, отрицательно вертит головой, хотя Мирон на нее не смотрит, сжимает губы и не произносит ни слова, будто если начнет говорить, то сможет снова сделать что-то не то.
Автомобиль, наконец, начинает набирать скорость. Водитель нажимает педаль газа и молится всем богам, чтобы скорее доехать до места назначения. Что лучше всего сделать с Олесей — отшлепать или залюбить, он решит по пути.
***
Она осторожно переступает через порог, оглядывается, по привычке смотрит под ноги, а потом вспоминает, что Мишки здесь нет, и не может быть. По крайней мере, пока.
— Ванная слева, а гостиная справа. Устраивайся, я принесу нам чего-нибудь выпить.
Оценив чистоту квартиры, ее современный, явно дизайнерский интерьер, Олеся садится на диван, стараясь почувствовать себя здесь комфортно. Злится на себя, что не получается — слишком непривычная атмосфера. Все меняется, когда возвращается Мирон. Она чуть заметно кивает головой в знак благодарности за бокал вина, который он принес.
— Французское, отец привез из путешествия, — поясняет хозяин дома, на секунду прислонив свой бокал к чужому, — за тебя.
— За нас, — поправляет Олеся и отпивает. Вино сладковатое, терпкое, с богатой палитрой вкуса. Оно приятно греет горло и остается на языке, раздражая рецепторы.
Мирон садится рядом, молчит, затем отставляет бокал и забирает второй у гостьи, ставит их на столик, прижимается к губам, пахнущим виноградом. Поцелуй, который они так долго не могли себе позволить, обжигает изнутри пламенем костра. Губы приоткрыты, языки трутся друг о друга в замысловатом танце под ритм сбившегося дыхания и учащенного сердцебиения.
— Скажи это еще раз, — оторвавшись, шепчет Олеся, прижимаясь лбом к щеке Мирона.
— Люблю тебя, лисенок, ты — самый дорогой для меня человек. Все для тебя сделаю, чтобы ты стала счастливой…
— Я уже… — вцепившись в плечи мужчины, как в спасательный круг. Напряжение сковывает ее тело, движения будто заторможенные. Не алкоголь делает ее такой, а близость желанного мужчины.
— Пока нет, но скоро будешь, — Мирон снова вовлекает Олесю в поцелуй, не думая о том, что так и не услышал ответного признания. Эта женщина сейчас с ним, что является лучшим доказательством ее чувств, а слова… Он прекрасно понимает, что их порой не так уж просто произнести.
Молния на платье расстегнута до уровня лопаток, Олеся выгибается, чтобы мужские руки смогли потянуть бегунок ниже. Ей хочется освободиться от мешающей одежды, почувствовать Мирона без приятной на ощупь, но уже раздражающей ткани. Она лихорадочно пытается расстегнуть маленькие пуговицы на его рубашке, но те так и норовят выскользнуть из пальцев, проваливая незапланированное испытание на мелкую моторику.