Слушая эту историю, я понял, из-за чего Шелиса не любят одноклассники. Слишком самостоятельный, слишком взрослый, оставивший любовь к баловству, запретным заклинаниям и рискованным экспериментам где-то на дорогах Надморья. Умение поменять погоду над Стреленском простили бы — а вот нежелание не смогли.
Я не был уверен, что его это огорчает.
Ночью прошёл дождь, и меня разбудил сырой холод. Шелис ещё спал. Я сбегал умыться к ручью, попутно подвергшись атаке оголодавших комаров. И почему их не причисляют к нечисти? Самые что ни есть эфинские твари: откуда только берутся… даже осень не мешает.
Разведя на всякий случай костёр, я легонько толкнул практиканта. Тот не спешил просыпаться, пришлось пошевелить его за плечо. Только тогда мальчишка открыл глаза, и мне почудилось… но что бы мне ни чудилось — это ушло.
Мы позавтракали вчерашним супчиком и отправились на запад.
Лихова запустка плавно перетекла в Рапухинский удел; перелески и холмистые пустоши, поросшие разнообразным бурьяном, вполне пригодным для проверки знаний практиканта в области травоведения, сменились зарослями чёрной ольхи и небожника. Лесистые болота, малонаселённый край. Для абиологов — Голубые Пещеры, для всех остальных — Огнеяма, или как там называется ужасное место, куда якобы попадают после смерти нераскаявшиеся маги (сколько духов ни вызывал — никто не жаловался…). Странно, но здесь сохранялась дорога. До Рапухина осталось километров двести. При необходимости можно доехать и за сутки, но необходимости я не видел, а дети начали уставать. Шелис с самого утра выглядел неважно, как будто слегка простудился. На вопросы по травоведению он отвечал охотно, даже прочёл мне небольшую лекцию о применении пижмы в стихийной магии (я-то всегда думал, что это растение используется лишь в абиологии), но оживление подозрительно быстро сменялось грустным выражением лица и поникшими плечами, стоило мне на время прекратить расспросы. Снежный Лис пока ограничился тем, что перестал прыгать через колдобины и проверять на вкус каждое неизвестное растение.
На второй день Лису стало заметно хуже. Поутру он едва переставлял ноги и несколько раз споткнулся. Накануне мы ехали до темноты и ещё чуть-чуть — место для ночлега пришлось высматривать часа три: до заката, в сумерках и в темноте. Это сказалось. Практикант нахмурился, развёл руки, соединил большие и безымянные пальцы и на одном дыхании произнёс длинную литенскую фразу. Микростимуляция, метод Ремме. В воздухе закружились сверкающие пылинки; Лис удивлённо вскинул голову; Шелис пошатнулся, но усидел в седле.
— Он очень устал, — сказал мальчишка.
«А ты?» — подумал я. Впрочем, Шелиса всегда можно взять на руки.
Около полудня мы наткнулись на невысокую каменную беседку с по-рунсонски изогнутой крышей. По витым столбикам, поддерживавшим крышу, бежали рунные надписи. От надписей веяло магией. Похоже, программа сохранения — чтобы камень не разрушался дождём и ветром. Из круглого отверстия в одной из стенок лился в овальную чашу ручеёк прозрачной воды. Из чаши по каменному желобу вода текла дальше — видимо, питая какую-нибудь лужу. За беседкой как раз начиналось очередное тростниковое поле в кривую сосенку.
— Криничница, — констатировал Шелис, — Рунсонская.
— Форма крыши?
— Нет, вон там написано.
Я пригляделся. «Вон там», то есть, над скамеечкой, действительно на надморском языке было написано, что возвели сию криничницу на средства такого-то оттуда-то, сякого-то отсюда-то, и так штук двенадцать имён. Все упоминавшиеся топонимы располагались по ту сторону холмов.
— Странно, — сказал я себе, — Невыгодно. Торговать с западом удобнее через Западную калитку, с севером — через Ирксов перевал… А тут и дорога проложена, и криничницу поставили. Небось, ещё и на мага скинулись.
— А заставы-то пограничной нету, — заметил Шелис, — Одним сбором меньше.
— Двумя. Если помнишь, в Дымном проходе тоже никого не было.
— Наверняка временно сняли в патруль.
Я мысленно согласился. Это куда объяснимее узаконенной контрабанды. Почему я сразу о таком не подумал? Сон-Рунсон… во сне не до анализа.