— Здесь дует… — сердечно и кротко заметил Илья, — пусти, барин, в переднюю…
Он обнял бабаню и очень серьезно объяснил ей свистящим шепотом:
— Понимаешь, бабань, нельзя переть против непреложного факта: ведь я мужчина, а? Так оно и есть!
— Молодец, — укоризненно сказала бабаня. — Удрызгался.
Потом Илья минут двадцать стоял под ледяным жалящим душем, слегка протрезвел, и они с бабкой долго болтали на кухне, и внук рассказывал про всякие чудные дела на свете. Вот, мол, живешь ты, бабаня, борщи готовишь, в очередях стоишь, а они ведь шляются где-то поблизости на своих неопознанных объектах, высматривают что-то, подлецы. И, между прочим, непонятно, что им от нас нужно. Вот так, в один прекрасный день…
Бабка ужасалась, ахала, и весь вид ее говорил о том, что и рада бы она не верить, да как же не верить, если Илюша говорит. И вдруг, осекшись на полуслове, она как-то судорожно горстью взметнула с худых колен засаленный фартук и, окунув в него лицо, тихонько затряслась в беззвучном плаче.
— Ба, ты что?! — оторопело спросил Илья.
— О-ой, Ильюшенька-а… как же ты Наташку-то упустил-прозевал?! Горе-то какое, горе!.. — За три года бабаня крепко привязалась к ласковой Наташе, и теперь мысль о том, что Наташа будет рожать правнуков не ей, а совершенно чужой женщине, была нестерпимой. — Ой, Наташка-Наташенька, что ты с нами сделала… о-ой, горе!..
— Нашла горе! — грубо и насмешливо оборвал Илья. — Ну, давай, поплачем, ну, давай: у-у-у… — но неожиданно в горле его что-то сдавило, противно заныло в глубине груди, захотелось подвывать бабане.
— Что ты жалеешь его! — в дверях кухни, растрепанная, седая, в короткой, до колен, ночной рубашке стояла мать. Тапочки на ее жилистых петушиных ногах смотрели в разные стороны. Это было смешно, и Илье расхотелось плакать.
— Что ты жалеешь его?! — с остервенением повторила мать. Она схватила с холодильника пачку «Примы», судорожно закурила.
— Проклятое племя! Ни во что и никому не верят, даже себе не верят! Когда они, наконец, влюбляются, они спешат убедить себя в том, что это только кажется. Стрессов боятся!
— Тихо, Валя, тихо! — взмолилась бабаня, сморкаясь в фартук.
— Стрессов боятся! — жестко повторила мать, тыкая папироской в сторону Ильи. — Хотят прожить жизнь, ни к чему не имея отношения. Это сейчас модно. Семью на плечи взвалить боятся, детей родить — боятся, жизнь положить на серьезное стоящее дело — боятся! Наташка права, сто раз права! Разве можно положиться на этого шалопая, мама? Посмотри, он же ни к чему не пригоден, только вот к этому! — Она выхватила из стопки старых газет на подоконнике «вечерку». — Вот, пожалуйста: «У меня на посуде испортилась эмаль. Где можно ее восстановить и можно ли в такой посуде солить овощи?» Отвечают… вот он отвечает, мам: «В посуде с отбитой эмалью…»
— Хватит, — сказал Илья.
— «Овощи солить не рекомендуется»! — крикнула мать. — И это его устраивает, этим он готов заниматься всю жизнь!
— Тихо, Валя, тихо… — умоляюще повторила бабаня.
— И если бы он был бездарностью… А как он писал в десятом классе! Какое у него врожденное чувство слова, какая музыкальная фраза! Я помню наизусть: «Мы вошли в подъезд, отряхивая дождевые капли. Сверху, с чердака, к нам спускался дымчатый котенок, на крутой спинке которого, словно штопки на чулке, сидели два крошечных листочка…»
— Все? — спросил Илья, поднимаясь. — Я спать пошел.
— Ты, знаешь, кто? — тихо сказала мать, глядя в глаза сыну. — Ты улитка. Ты — млекопитающее.
— Ну, что-нибудь одно, мать, не смешивай виды, — спокойно попросил он и вышел из кухни.
После этого дня Илью закрутил сумасшедший вихрь. Поезд его сердечных устремлений мчался на дикой скорости в неизвестном направлении, и в окнах его мелькали едва различимые женские лица: Ирина, Анжелла, Вероника… И хотя имя Наташи вспоминалось в доме часто, особенно по вечерам, вся эта история уже не имела к Илье ни малейшего отношения и нисколько не задевала его, как не задевают верхушки деревьев облака, проплывающие где-то в непостижимой вышине.
По субботам бабаня стирала белье в старой стиральной машине «Ура…». Много лет назад машина называлась «Урал» и исправно перемалывала тряпичное содержимое в своей моторизованной утробе. Но годы шли, машина дряхлела вместе с хозяйкой, в сердце ее начались перебои, а буква «л» в названии стерлась. Оттого что в конце слова отсутствовал привычный для него восклицательный знак, машина выглядела сильно утомленной, как оно и было на самом деле.