— Как жизнь? — спросил он с судорожной улыбкой, ничего больше не пришло в голову.
— Потихоньку, — сказала она. — А ты все в мальчиках ходишь?
— Ага, мне нравится, — прищурившись, ответил он. Не от досады ответил, так, в силу характера.
Рядом вертелся какой-то пацан в красной курточке.
— Граждане, даем только ветеранам! — крикнула в толпу продавщица. — остальные не становитесь!
— Мы остальные, — усмехнулся Илья, — выйдем, что ли?
Они стали пробираться к выходу, и все время мальчик в красной курточке путался под ногами.
На улице моросило, тротуар мерцал щедрыми лужами. И вверху, в грязных отрепьях туч, неторопливо плыли опрокинутые лужи немощно голубого неба. Эти небесные лужи перемещались, меняли очертания, толпились, расползались… Вообще, вверху было неблагополучно.
Илья с Наташей остановились под навесом автобусной остановки.
На мокрую скамейку садиться было несподручно. Вообще, все вокруг было не приспособлено для таких неожиданных встреч. Наташа молча смотрела на Илью, к властно-страдальческому выражению ее губ прибавилось вопросительное выражение глаз. Она глядела, словно хотела дознаться, зачем Илья встретился ей снова. Назойливый мальчик в красной курточке почему-то не отставал от них.
— Мальчик, — сказал Илья, — иди домой, что ты здесь вертишься?
— Это мой, — тихо улыбаясь, сказала Наташа. — Это старший, а есть еще младший, четыре года.
— Молодец! — сказал Илья непонятно кому — то ли мальчику, то ли самой Наташе. Впрочем, он и сам не понимал сейчас, что и зачем говорит. Он неотрывно на нее смотрел.
— Ты все там же? — спросила она. — Я Егора на днях встретила, он рассказывал.
— Да! — оживленно подтвердил Илья. — Я верен своей рубрике «О том, о сем». И если ты солишь огурцы по газетному рецепту, то знай, что…
— Я не солю, — мягко улыбнувшись, перебила его Наташа, — на огурцы времени не хватает. От работы голова пухнет.
— А у меня не пухнет! — вызывающе весело сказал он. — Ты же знаешь, я к своей голове отношусь с нежностью.
Она вдруг без улыбки взглянула на него.
— Да, знаю, — и взяла сына за руку. — Ну, прощай. Всего тебе…
— Подожди! — воскликнул он, почему-то испугавшись, что Наташа уходит, но, увидев ее вопросительный взгляд, осекся:
— Я… хотел… Давай, что ли, провожу.
— А мы рядом, вон, в третьем подъезде. — Наташа кивнула в сторону дома. — Маме и бабане привет, — и отойдя уже на несколько шагов, негромко сказала мальчику: — Надень капюшон, Илюша…
— Что?! — тихо спросил самого себя Илья, глядя им вслед, хотя почти сразу понял, что это имя ее сына.
Они вошли в подъезд, а Илья опустился на мокрую скамейку и долго сидел так, не ощущая тяжелой намокшей куртки на себе, мелких злых дождинок, бегущих по лицу. Сидел, безучастно глядя на останавливающиеся автобусы, словно именем обыкновенного мальчика, в обыкновенной красной курточке можно было ударить так больно взрослого человека.
Бабаня и Валя шили из голубого ситчика наволочки на подушки. Телевизор изображал Софию Ротару, поэтому, как вошел Илья, не слышали. Когда же увидели его — мокрого и немого, как пень, бабка прямо ахнула, а мать на всякий случаи сказала:
— Ну, прямо — тезка Репин, «Не ждали». — Но насторожилась.
Илья молча раздевался. Напряжение возрастало.
— Что случилось? — крикнула бабаня.
— Ничего не случилось, — сказала мать, нагнетая напряжение. — Что с ним может случиться? Наверное, в лужу свалился.
Илья молчал. Он снял мокрые грязные туфли и стал кропотливо и как-то заторможенно искать под тумбочкой тапки.
— Ты быстро управился, — продолжала забияка-мать. — А может, квартал кончился?
— Валя, уймись! — крикнула бабаня. Она бросилась помогать внуку искать тапочки.
— Анжела дала ему отставку! — торжественно провозгласила неуемная Валя.
Тапочки, оказывается, стояли там, где им было место стоять от сотворения мира, и этот неожиданный порядок вывел Илью из странного мокрого отупения. Он прошел в комнату, смежную со столовой, и, остановившись в дверях, тихо сказал: