— У тебя слишком хорошая память, Дэмиен, — сказал он чуть погодя. — Слишком хорошая, даже для нас.
Он помолчал, рассматривая что-то на своем экране, потом сказал тем же ровным и холодным, как лед на катке, голосом:
— С твоим протеже все понятно, хотя ничего не понятно! А его жена? Она инициирована?
— Естественно. Они попали под один и тот же луч. Но у нее другие таланты, не созидательные — она не демиург, она воительница. А воительница — это уже не наша епархия. Мы не можем помешать Абигору блюсти Равновесие.
— Ты и ей все выложил?
— Зачем? Она и сама ощущает себя оружием…
Люциус задумчиво почесал веснушчатый нос:
— Иногда я забываю, для чего мы это все делаем. Все эти наши эксперименты, пари, которые мы заключаем друг с другом, равновесное моделирование — вместо того, чтобы просто дожить и уйти с достоинством. Мы прожили очень долгую, практически бесконечную, по меркам этих существ, жизнь, мы пережили самих себя на сотни тысячелетий. Что бы мы ни делали теперь — это нас не излечит, просто продлит агонию. А в агонии нет достоинства, Дэмиен. Агония — это боль, мука и испражнение под себя.
— А если излечит? Если эти простейшие не только болезнь, а и лекарство? — Сергей Борисович едва заметно пожал плечами. — Если демиург солжет, сфальшивит — ничего не получится! Но может и получиться! Среди нас демиургов нет, мы не способны к творчеству, Люциус. Эволюция лишила нас воображения и эмоций — так она понимала совершенный механизм познания мира. Мы заплатили творческой импотенцией за долголетие. Мы потребители, не способные на игру воображения. Но люди не такие! Если я ошибаюсь в них, мы не выиграем ни дня, помимо тех, что нам отведены. Но, поверь, Люциус, то, что нам осталось, мы все-таки проживем, а не просуществуем! А если я не ошибаюсь…
Щель почтового ящика приоткрылась в улыбке. Включить — выключить.
— В любом случае у нас не будет времени скучать!
У Кирсаныча было растерянное выражение лица, совершенно ему не свойственное в обычной жизни. В сочетании с лиловыми кровоподтеками, заполнившими впадины глазниц, и багровым вспухшим рубцом шва на шишковатом черепе оно смотрелось неуместно.
Давыдова знала, что Кирсанов по пустякам не паникует — не тот человек, значит, произошло что-то из ряда вон…
— Ты не можешь прыгать, Кира, — выдавил он из себя, и откашлялся, словно крошки забили ему горло.
Кира, не спрашивая разрешения, повернула лэптоп к себе.
В другое время Алексей Гаврилович возмутился бы таким нарушением субординации и пресек неуважительные действия, а сейчас даже внимания не обратил: охлопал себя по карманам в поисках сигарет, хотя курить бросил еще пять лет назад, ничего не нашел и сел, разглядывая свои широкие костлявые кисти.
В расчетах перехода Давыдова не понимала почти ничего — тут кто на что учился! — но как выглядит плановая кривая джампа, представляла себе хорошо.
Не так, как график на экране, совсем не так. Ни петли возврата, ни «посадочной площадки» в конце, какой-то странный хвостик, похожий на поросячий.
— Ошибка? — спросила Кира, недоверчиво разглядывая картинку.
Алексей Гаврилович вздохнул и покачал головой.
В кабинет заглянул Рич. Нос у него был заклеен пластырем крестнакрест, глаза едва виднелись сквозь щелочки опухших век.
— Ребята ждут, — прогнусавил он и скривился от звуков собственного голоса. — Собрались.
Кирсанов кивнул и встал, покряхтывая.
— Болит? — спросила Кира.
— До свадьбы заживет, — буркнул он. — А страшнее уже не буду.
Рич хмыкнул с сомнением, потрогал нос и исчез за дверями.
В бриф-зале собрались все, даже Котлетка приплелась из изолятора и сидела в углу, прикрыв лицо марлевой маской. Лоб у нее блестел испариной, глаза слезились от света — ей бы лежать еще пару суток, но приказ есть приказ.
Все стулья были заняты, кроме одного — второго слева. На нем еще вчера сидел Попрыгун, а сегодня никто не сел. Не из-за сантиментов — считали дурной приметой.
— Всем спасибо! — сказал Кирсанов с порога, оглядывая джамперов. — Сообщаю приятное известие — можете отсыпаться, как минимум, до конца недели.
— Не понял, — прогундосил Рич. — Шеф, нам что, до конца недели в Центре сидеть?
— Ну почему же? Можете ехать по домам, спать, есть, нагуливать жирок. И ждите вызова.
— Что случилось? — спросил Андрон. — Джамп накрылся?
Он сидел в углу, подпирая свой квадратный подбородок кулачищем.
— Математики нет, — ответил Кирсанов и развел руками. — Я не могу посылать вас в Зеро без математики. Вы не одноразовые, и я не убийца. Скорее всего, что-то рухнуло в самом процессе, Андрон, теоретически такое предсказывали с самого начала. Или мы, или они зацепили что-то важное. Что-то настолько важное…